НТБУ: Научно-техническая библиотека универсальная НТБУ: Научно-техническая библиотека универсальная
Научно-техническая библиотека универсальная
ntbu.ru: НТБУ
Начало сайта / Литературное творчество ученых
Начало сайта / Литературное творчество ученых

Теория относительности

Человек и общество

Литературное творчество ученых

Образование

Возвращение в Чернобыль... через 20 лет

Евгений Коваленко

По приглашению моего давнего (в июле исполнилось 20 лет) товарища Василия Адамовича Омельченко утром 26 апреля 2006 года я вместе с ним в его машине выехал в Чернобыль. Потом был митинг на площади перед Чернобыльской АЭС, поиск знакомых лиц среди скопления народа, посещение админздания станции и, наконец, возвращение вновь в Чернобыль – в гости к Леониду Петровичу Рындюку, к которому Василий Адамович с друзьями-«чернобыльцами» 26 апреля приезжает каждый год. Было много встреч, воспоминаний, разговоров. Естественно, было и застолье, во время которого воспоминания были хотя и спонтанными, не очень-то связанными друг с другом, но особенно яркими. И были они какими-то будоражащими, вызывающими непривычную грусть о былом, редко посещающую наши очерствевшие в обыденной повседневщине души.

Возможно, под влиянием этой грусти и возникла идея записать воспоминания о тех буднях двадцатилетней давности, участниками и свидетелями которых мы сами были. При этом мы отдавали себе отчёт в том, что эти воспоминания не будут интересными для тех, кто ищет новых и новых подтверждений масштабов трагедии, кому нужны пугающие подробности во всём, что так или иначе связано с аварией и её последствиями. Они и для наших близких и знакомых, да и для нас самих могут стать малоинтересными, если в них мы скатимся до декларирования важности нашего личного участия в беспримерном по драматичности труде тех дней тысяч поимённо пока не перечисленных людей. Ведь между собой, вспоминая те дни, мы никогда не говорим о своей причастности к тому, о чём говорят на митингах, о страхах различного рода, не изрекаем глобальных обобщений. Мы говорили и продолжаем при встречах говорить о том, что сохранила наша память, что по истечении уже двух десятков лет остаётся для нас важным, независимо от того, является ли это же важным для «широкой общественности». Впрочем, судите сами...

Полковник

Не знаю, оставался ли после трагических событий тех дней ещё кто-нибудь из жителей Чернобыля в городе после полной эвакуации его населения, но этот, вопреки команде властей и здравому смыслу, остался. Крепкого сложения не старый ещё человек – о таких принято говорить не «человек», а «мужик» – изредка появлялся у нас в оперативном штабе (располагался штаб в здании Чернобыльского горисполкома недалеко от его дома). Иногда просил нас подвезти до пункта пропуска у села Дитятки, где он встречался с женой, привозившей ему крупу, картошку, макароны и прочие продукты, иногда приходил просто посидеть – искал хотя бы мимолётного, на бегу общения. Естественно, мы сразу же при первом появлении среди нас допросили его: кто такой, что тут делает, почему не эвакуировался. Как всегда, когда чьё-либо поведение не находит простого объяснения, по отношению к нему не сразу избавились от подозрений. И лишь выслушав его историю, прониклись к нему сочувствием и, чем могли, помогали.

К сожалению, никто из нас не может вспомнить его имени, пусть он нас извинит за это. Он был полковником в отставке, так мы его и называем.

Служил он, как и многие подобные ему, там, куда его посылали, поэтому заслужил возможность выбора места проживания в отставке, «на гражданке». Выбирал долго и обстоятельно, по-видимому, обстоятельности научила его долгая военная служба. Много мест перебрал, выезжал на них, осматривал, знакомился с условиями. Наконец, выбрал окончательно и бесповоротно, без сомнений и вариантов – Чернобыль. Рай на земле для такого человека, как он: грибные и ягодные леса вокруг, охотничьи и рыбацкие угодья. Уютный городок с более чем выгодными условиями жизни для человека с полковничьей пенсией. Вокруг сады и огороды, невиданная дешевизна базарчиков. Зажиточные и потому уживчивые соседи. В двух часах езды по хорошей дороге – во всех отношениях прекрасный город Киев. Не только им с женой, но и детям, и внукам жизнь в таком месте будет в радость! Мог ли мечтать о чём-нибудь лучшем человек, всю жизнь привыкавший к суровым полупоходным условиям нередко в малопригодных для нормальной жизни местностях?

Ожидая воспринимать как подарок судьбы отведённый ему Природой остаток жизни в этом городке, купил по выбору дом с усадьбой и садом, с ремонтом выложился, навёл в доме и вокруг него порядок, подходящий для себя и для семьи, и предвкушал радость встречи первой своей «гражданской» весны в этом раю, первого цветения всего, что ему теперь принадлежит и что только может цвести. И в одночасье после аварии и решения об отселении всех проживающих в тридцатикилометровой зоне всё рухнуло. Почему? За что? В чём его вина? А главное – а дальше-то что и как?!

И вот от обиды на судьбу, от ощущения несправедливости великой случившегося по отношению к нему лично, пришло это протестное решение – вопреки всему остаться в этом обустроенном для себя гнезде, что бы ни случилось с ним после этого.

Мы не знаем, как ему удалось отбиться от властей. Но он отправил в эвакуацию жену, а сам остался в Чернобыле, как остался бы на фронте в войну. Возможно, так он понимал свою обязанность мужчины и военного, пусть и в отставке. Мы не знаем всех подробностей его нелёгкого в тех условиях быта. Для нас, командированных организовывать работы по ограничению и локализации тех последствий аварии, которые требовали этого незамедлительно и во что бы то ни стало, бытовые проблемы решали другие люди – те, которые тоже были командированы в Чернобыль, но именно для решения этих, а не каких-то других проблем. А он там был абсолютно никому не нужным гражданином вне системы. Для командированных – трёхразовое усиленное бесплатное питание (по специальным талонам, выданным по счёту на дни командировки), медицинское и банно-прачечное обслуживание, автомобильный транспорт от места отдыха до работы и обратно, а в случае необходимости – до любой точки в зоне работ. Всё это обеспечивалось трудом сотен и сотен людей, но только для тех, пребывание которых диктовалось необходимостью, а не тех, которые были там «по собственному желанию». Видимо, как бывалый, повидавший разные трудности человек, он приспособился справляться со своим бытом. Он в Чернобыле не мог купить ничего съестного – там в то время действовали условия коммунизма, хотя и военного: от каждого – по его способностям, каждому – по его минимальным потребностям, но всё – только и исключительно по талонам, по месту регистрации командированного работника. В зоне могли находиться только те, кто там был нужен, кого туда вызвали или послали. На границе зоны – возле села Дитятки – стоял милицейский и военный кордон. Полковник не мог выехать за этот кордон – его бы задержали при возвращении: предъявите документы, разрешающие въезд! А что он мог предъявить? Не могли к нему приезжать ни жена, ни кто-либо из близких или родных – по той же причине. Вот он и встречался с женой на границе: она с той стороны кордона, он – с этой. Передала авоськи с продуктами, поговорили – и в разные стороны: она – в своё временное жильё, он – к себе в разорённый аварией быт.

Его подвозили не только мы, но и другие, видимо, не только мы прониклись сочувствием к его беде, невольным уважением к его упорству и стойкости. Всякий раз, когда меня командировали в Чернобыль (с конца июня по октябрь мне довелось выезжать туда шесть раз на сроки от двух недель до двух дней), я интересовался, не уехал ли полковник. Первое время с удивлением и некоторой тревогой узнавал: нет, не уехал, живёт всё там же и всё в том же режиме. А затем – в конце августа или уже в сентябре – мне ответили, что ничего о нём не знают.

Моя тревога для тех, кто работал в Чернобыле или (тем более!) ещё ближе к аварийному блоку, не требует пояснений. Расскажу для тех, кто об этом не слыхал и нигде не встречал в публикациях.

Мы все, конечно, знали о повышенном в зоне нашей работы радиационном фоне, носили на лицах маски-респираторы от пыли, некоторые носили светозащитные очки – радиация поражала и роговицу глаз. Каждому выдавали индикаторы, позволявшие более-менее точно узнавать уровень радиационного фона в том или ином месте, в котором приходилось работать. Прикреплялись к одежде каждого так называемые «накопители». Их через определённое время сдавали в медсанчасть, где определяли по ним, какую дозу этот каждый получил. Но всё это было как-то не наглядно, действовало только на очень впечатлительных (встречались и такие). Но были факты, которые заставляли и более уравновешенных насторожиться и контролировать свои действия.

На улицах Чернобыля в те дни вдруг не стало птиц. Ни воробьёв, ни синичек, ни ласточек. Даже ворон не было – все пернатые покинули зону без милицейских предупреждений. В лагере за Тетеревом, где мы ночевали, нас во всю ели комары. В Чернобыле их не было. Даже мух на улице не было. В столовой были, встречались и в помещениях, на улице – нет.

Во дворе дома, где располагался оперативный штаб – одно из мест нашей работы, – в июне ещё жили кошка с котятами и щенок – годовалый подросток. А в июле их не стало: вначале исчезли котята, потом щенок, а затем и кошка. Они не испытывали голода: котята были при кошке, а их мамашу и щенка вместе с ней мы все старались подкормить. Скорее всего, они погибли, получив в пыли и зарослях полыни избыточную дозу радиации.

К животным там, в Чернобыле, было какое-то особенное отношение, как у моряков на корабле или у солдат в войну. В нашем дворе жили ещё и три нутрии (их тут же окрестили Альфа, Бета и Гамма), которые, несмотря на повышенный радиационный фон, почему-то благоденствовали. Не раз видел, как солдаты при помощи прибора ДП-5 проверяли чистоту их шёрстки и с удовлетворением констатировали: всё в порядке, совершенно чистые. Возможно, потому, что жили они в сараюшке, где была яма с водой, и они выбирались оттуда только тогда, когда мы шли из столовой после обеда или завтрака: они вставали перед каждым на задние лапки, а передними цепляли нас за брюки, выклянчивая чего-нибудь для них съестного, что практически каждый из нас для них припасал. Даже всеобщий любимец – поросёнок, бегавший по улицам с зелёным респиратором под рылом и буквами «Г.О.» (гражданская оборона), намалёванными зелёной краской на его боках, – и тот вскоре исчез. Правда, это отдельная история (о ней позже), но тогда-то мы думали, что и его убила радиация.

Всё это убедительней каких-то приборов и лекций специалистов говорило нам о неблагоприятности условий, в которых мы проводили более 12 часов в сутки, а полковник жил постоянно. Отсюда и та тревога, с которой мы интересовались его судьбой.

Я так и не знаю, где полковник живёт сейчас, и всё ли у него наладилось в жизни. Сегодня в Чернобыле постоянно обитает уже немало людей. Там даже давно открыта и действует церковь. Я спрашивал некоторых из живущих или бывающих там о дальнейшей судьбе полковника, но никто ничего о нём не знает. Мне очень хотелось бы услышать о благополучном разрешении его личной Чернобыльской трагедии, насколько это в принципе для него было возможно. Но не только из-за сочувствия к его беде хочется узнать об этом. Много раз за истекшие 20 лет вспоминая эту невесёлую историю, я так и не смог понять, как я отношусь к тогдашнему его решению и поступку. Конечно же, никто не вправе ни осуждать его, ни оправдывать – что мы за судьи ему?! Не работает здесь и формула: «А вот я на его месте...»: не дай Бог никому оказаться на его месте. Кроме сочувствия и тревоги за здоровье и даже жизнь мало знакомого мне человека, которые я испытываю до сих пор, что-то ещё не даёт мне покоя в связи с этой историей. Может быть, ещё и поэтому хочется узнать о его судьбе, а узнав понять, что же именно.... Откликнитесь, пожалуйста, кто что-нибудь знает об этой драме – одной из многих тысяч других.

Комбат

Уж так получилось по ходу наших воспоминаний, что следующая наша история тоже о профессиональном военном, но пребывавшем на действительной службе. И вновь он будет у нас безымянным: к сожалению ни я, ни наиболее часто с ним контачивший по долгу своей службы начальник оперативного штаба Деточка Николай Никитович не помним его имени. Даже род войск, к которым принадлежала подчинённая ему часть, мы назвать не смогли – никто не помнит. По-моему, это была хозчасть, которая обеспечивала питание командированных в Чернобыле (все повара и обслуга кухонь была из солдат срочной службы) и поддерживала порядок в городе. Но вспоминаем мы его не потому, что питание было отменным. Надо было видеть, что творилось в Чернобыле и на его околицах в мае-июне, и сравнить это с тем, что постепенно наладилось в июле, чтобы по достоинству оценить сделанное в Чернобыле этим безымянным человеком и его такими же непоименованными нигде подчинёнными.

Чего только не навезли в Чернобыль, начиная с мая, и продолжали везти в последующие месяцы! Пожалуй, только к концу июня – началу июля в этом процессе установился и поддерживался уже до завершения работ относительный порядок. А до того в поставках царил полнейший хаос и, как следствие, на территории Чернобыля и его окрестностях – соответствующий этому хаосу беспорядок. Даже в начале июля мы стали свидетелями и участниками характерного для того периода эпизода.

Однажды к нам в помещение оперативного штаба пришёл паренёк, возраст которого установить было трудно, такой он был грязный, измученный и измождённый. Оказалось, что он водитель грузовика с прицепом, на котором почти двое суток ехал в Чернобыль откуда-то из центральной России, а теперь уже вторые сутки мечется по территории зоны и в Чернобыле в поисках тех, кто заказал клей БФ-2 в бочках в таком количестве, чтобы у него приняли груз. Мы попытались ему помочь, позвонили по службам и штабам, расположенным в городе, но никто ничего об этом заказе не знал. Не смогли нам помочь и дежурившие на телефонах Правительственной комиссии. Патовая ситуация... Парень сидел тут же рядом с нами, и было видно, как растёт его отчаяние по мере поступления отрицательных ответов на наши с Деточкой звонки. Дозвонились до его предприятия, но там нам сказали, что заказ поступил из Правительственной комиссии по ВЧ, и ни о каком возврате груза не захотели слушать. Проблема! По всему мы должны были этого парня вместе с его грузом отправить туда, откуда он приехал: мало ли кому что в голову взбрело, может, на его заводе этот заказ кому-то просто приснился? А с другой стороны, вдруг заказ был – кто попало по ВЧ не звонит! Возможно, для чего-то этот чёртов клей кому-то понадобился и именно в бочках, и не меньше, чем грузовик с прицепом, а на очередной правительственной оперативке об этом вспомнят, как это чуть ли не каждый день бывало. Может, когда с этим вопросом на оперативном совещании этот кто-то, как Петрушка из табакерки, выскочил, в секретариате отвлеклись и не зафиксировали, а «добро» на поставку прозвучало. Что тогда? Почесали мы «репу», на парня, бледного от переутомления и голода (кто его, никому не нужного вместе с его клеем, накормит за счёт своих талонов?) посмотрели. Взял Деточка его накладные, написал на них «принято», подпись поставил и печать штабную шлёпнул. Не столько этому парню, сколько мне буркнул: «Пересчитают и разгрузят возле никому уже не нужного свинца – потом разберёмся» и талоны выдал – хоть перед выездом поест два раза, пока выберется туда, где за деньги можно будет что-то купить.

Чего только не было разбросано по территории города: и мешки с каким-то соединением бора в порошке, свинец в виде дроби, в листах и чушках, металл различного профиля, мел и известь какая-то в мешках, мешки с цементом и вообще неизвестно с чем.... Всё это вперемешку и в самых разных местах: видимо, не все водители поступали, как этот парень с клеем – приезжали, вываливали, где попало, – и бежать отсюда подальше!

Весь этот беспорядок ждал хозяйского глаза и хозяйских рук и, наконец, дождался. У нашего майора, о котором мы тоже часто вспоминали, и вид был какой-то не строевой, а именно хозяйский – то ли бригадира колхоза, то ли завхоза какого-то крупного и очень хлопотного предприятия. Он всё время что-то соображал, что-то решал, что-то выяснял, от чего-то не мог отвлечься, даже когда с ним кто-либо из нас о чём-то разговаривал. К нему всё время кто-нибудь из его подчинённых подходил с какими-то вопросами, и он на ходу что-то им разъяснял, что-то приказывал. А эта его команда, как муравьи, всё время что-нибудь куда-то тащила. То мешки, то уголок со швеллером, то бочки, то свинцовые чушки – то грузят, то разгружают, то волоком тянут, то катят.... А потом как-то вдруг все материалы оказались уложенными на свои места, как будто там всю жизнь были: металл – отдельно рассортирован и уложен на козлы, мешки в штабелях и, надо думать, рассортированы по содержимому, свинец разного вида – отдельно от всего остального, всё – на отведённом ему месте. К каждому виду материалов можно подъехать, что-то получить, что-то сдать. И всё можно пересчитать, всё стало возможно учитывать и выдавать по счёту.

Нам не известно, отдавал ли нашему майору кто-либо команду на выполнение этой работы. Скорее всего, нет. Просто душа его хозяйская не выдержала бедлама. Уверен, что и «спасибо» ему никто за это не сказал. Просто все, кто ко всем материалам на складах, которые раньше были на свалке, имел отношение, стали пользоваться созданным майором и его командой порядком, даже не заметив, как он возник. Мне почему-то кажется, что он и не ждал ни от кого этого «спасибо». Зато душа его, страдавшая раньше от вопиющей бесхозяйственности, успокоилась. А может быть, и нет: ведь бесхозяйственности как не было конца и краю, так и по сей день нет....

А в Чернобыле в июле появились и до самого окончания аварийных работ (работам обычным тоже нет конца и краю) исправно служили отдельные склады: металла, химической продукции, строительных и других материалов. Появился и поддерживался учёт поступления и расходования материальных ценностей, которыми, в конце концов, всё упомянутое было. По-моему, какие-то склады на тех же местах и сейчас существуют.

Если даже ему воздалось по заслугам его, всё равно пусть этот майор (как-то не верится, что он стал генералом) в помятой форме и с вечно озабоченным выражением лица знает: мы помним его и при встрече с друзьями-«чернобыльцами» всякий раз говорим наше искреннее «спасибо» и ему, и его солдатам-труженикам. Конечно, из нашего «спасибо» шубы не сошьёшь, но может быть, где-то там, где ведётся учёт всему – и плохому, и доброму, – всё-таки ему зачтётся эта наша благодарность. Поверьте, очень бы хотелось....

Леонид Петрович Рындюк

Или Петрович, каким он был уже и тогда: двадцать лет тому назад ему было 57. Но дело не в этом – он до сих пор выглядит лет на 10...15 моложе своего возраста, – а в том уважении, которое все испытывали к выполняемой им тогда работе. Он не был VIP-персоной, не участвовал в оперативных совещаниях, не был вхож в штабы, не встречался каждый день с заместителями председателя Совмина, о нём нет ни слова в опубликованных уже воспоминаниях о тревожных днях и ночах Чернобыля. Петрович работал на плавучем кране и разгружал баржи со всеми материалами, которые приходили в Чернобыльский речпорт. Однако надо было видеть, как он грейфером разгружал щебень, песок или бутовый камень из барж! Буквально до щепотки собирал, не крановщик, а виртуоз-фокусник. Речпорт я посещал по нескольку раз на день всякий раз, когда меня командировали в Чернобыль, и я мог видеть его в деле. Как я тогда выяснил, вся обслуга крана и он, в том числе, постоянно работала на этом кране и до, и после аварии.

Мы должны, уважаемые наши читатели, рассказать вам, чем в те дни оказался Чернобыльский речпорт для организации работ по созданию «саркофага». Для тех, кто видел это собственными глазами, особых подробностей не требуется, но кое-чего и многие из них не знали.

Высоченный радиационный фон не позволял использовать ближайшие к аварийному блоку железнодорожные станции Янов и Толстый Лес. Из доступных самой близкой была станция Вильча. Но она практически оказалась непригодной для приёма грузов из-за отсутствия разгрузочных эстакад и слабого развития подъездных путей, забитых к тому же после аварии электричкой, пассажирскими и прочими, невесть откуда взявшимися, вагонами. Свободным там оставался только главный путь. Всё остальное – и разгрузочная эстакада, и сеть запасных путей – там создавались одновременно с выполнением аварийных работ. Если не ошибаюсь, помощь по доставке в зону ЧАЭС грузов Вильча стала по-настоящему оказывать только в августе. А до того все самые важные многотоннажные поставки в Чернобыль шли через речпорт. С ним же связано и самое главное для создания «саркофага» мероприятие: два из трёх смонтированных недалеко от Чернобыльского речпорта бетонных завода начали на полную мощность работать уже в июле. Это были прекрасные заводы, работавшие, как часы. Заводы монтировали, и они включались в работу поточным методом: первый уже монтируют, а второй по частям доставляют на монтажную площадку; первый уже работает, второй – в монтаже, а третий по частям завозят; третий начали монтировать, а второй уже тоже включился в работу. За пять месяцев они в круглосуточном режиме выдали более миллиона тонн бетона для всех работ, непосредственно связанных с локализацией аварии. Кстати, от многих «чернобыльцев» слышал, что им режут слух выражения, типа «ликвидация аварии» или даже «ликвидация последствий аварии». Ни последствия аварии, ни, тем более, сама авария никогда уже не будут ликвидированы. В те дни создавался «саркофаг», оболочка вокруг аварийного блока, проводились водоохранные и прочие защитные мероприятия, которые назвать «ликвидацией» можно только в связи с непосредственной опасностью для людей, но не по отношению к самой аварии. Но это так, попутно, не об этом речь.

Как только заработали бетонные заводы в Чернобыле, бетон перестали возить из Вышгорода, и сразу же возникла необходимость создать практически непрерывный поток цемента, щебня и песка в приёмные бункеры этих заводов. Это сотни тонн цемента и тысячи кубометров гранитного щебня и отсева или речного песка в сутки. Но для того, чтобы этот поток не прерывался ни на один день, нужно было создать ещё и хотя бы двух-трёх суточный их запас на территории заводов. Уже смутно помню, как создавался поток цемента – не моя парафия. А вот как обеспечить поступление нескольких барж с отсевом или щебнем (количество барж зависело от их грузоподъёмности) ежесуточно – эта проблема мне иногда снилась и спустя десяток лет. Считаю себя обязанным перед людьми, на практике решавшими эту проблему, рассказать, как они это делали, однако об этом в другом рассказе из наших воспоминаний.

Как бы там ни было, но баржи со щебнем и отсевом в речпорт поступали и вставали под разгрузку – под кран с грейфером, которым управлял Леонид Петрович.

Через двадцать лет мы с ним встретились и друг друга не узнали, но не только потому, что сильно изменились. Просто я его не помню вне кабины плавучего крана, а сам я тогда в белой форменной одежде и респираторе-«наморднике» мало напоминал нормально узнаваемого человека. Думаю, не только мне, а и ему наша встреча была приятна: поскольку заводы на «голодном пайке» не простаивали, эта часть нашей работы – каждого на своём месте – чего-то да стоила. А я, наконец, к тому же смог высказать ему мою благодарность, которую испытывал к нему и его крановой команде в те дни, но не удосужился как-то найти возможность выразить её в словах или действиях (мог бы, например, с бутылкой подождать их после смены).

Однако между нами, командированными на определённое время, и им, бессменно работавшим в Чернобыле, было одно существенное различие, возвышавшее его не меньше, чем высота кабинки – его рабочего места: мы всякий раз после Чернобыля возвращались к своей обычной упорядоченной жизни, а он там жил и работал в условиях постоянной, надолго пришедшей аварии.

Жену Петровича – бабу Катю – и его соседей, с которыми они жили, как одна семья, эвакуировали: кого – в Киев, кого – куда-то ещё, то ли в Вышгород, то ли в Верхнеднепровск. Эвакуируемых переселяли или отдельно по ведомствам (в одно из мест – железнодорожников, речников – в другое, ещё кого-то – в третье) или всех скопом – туда, где либо ведомство, в котором работали переселяемые, располагало «жилым фондом», либо этот самый «жилой фонд» создавался специально. Для выселяемых из сёл пристраивались дома в уже обжитой сельской местности или строили отдельные переселенческие посёлки, главным образом, в Житомирской области. И вот, начиная уже со следующего 1987 года, можно было наблюдать поразительное явление – возврат переселенцев в свои покинутые из-за радиации хаты. Не стали эти хаты через год после аварии чистыми. Но люди почему-то предпочли привычное для них окружение, пусть и загрязнённое радиацией, новым условиям, в которые их переместили принудительно. Принудительно не только для них, но и для их новых соседей. Не знаю статистики по «возвращенцам» ни в целом, ни по годам. Достоверно – специально расспрашивал, когда такая возможность предоставлялась, – знаю, что мнение о дремучей неосведомлённости «возвращенцев» по поводу опасности проживания в «грязных» местах, глубоко ошибочно. Понимали опасность, знали о ней, но возвращались и продолжают возвращаться каждый по разным причинам. Пишу об этом, чтобы знали о причинах и те, кого это интересует мало, кто над этим явлением не задумывался. Пишу для того, чтобы равнодушных стало меньше, а понимающих суть явления – больше.

Начнём с покинувших посёлки, построенные на новых, необжитых местах. В одном из них, в кратчайшие сроки построенном в Новоград-Волынском районе (это запад Житомирской области), я побывал ещё до его заселения. На первый взгляд – мечта селянина: кирпичные домики, просторные комнаты, высокие потолки, надворные постройки – все, какие нужно хорошему хозяину. Но во дворах – ни деревца, а когда заглянул в погреб, понял, что их и не будет никогда: в погребах стоит вода, в некоторых дворах – чуть ли не половина погреба в воде. Значит, грунтовые воды высоко, под самым фундаментом, сыро в домах будет всегда, сырость, а то и просто вода будут везде, следовательно, место это для нормальной здоровой жизни не пригодно. Думаю, что в посёлок тот люди вряд ли переселились, а если переехали, то, видимо, вскоре покинули его. Возможно, в последствии специальными дренажными мероприятиями, понизившими уровень грунтовых вод метра на 2...3, этот посёлок смогли превратить в жилой, но об этом мне ничего не известно.

Не знаю, все ли новые посёлки оказались на таких непригодных местах (подозреваю, что многие: если места пригодные и земли угодные, то почему там прежде никто не поселился?), но понимаю, что такой посёлок – одна из причин возврата переселенцев домой, в привычные, веками обживаемые и обжитые места, пусть даже теперь и загрязнённые радиацией.

Вторая причина – не смогли старые сёла принять переселенцев. Не смогли простить, что их стеснили ради новосёлов, у кого-то часть земли отрезали, в колхоз заставили принять, ни у кого, практически, согласия не спросив. Да и зависть своего рода породили: новосёлам – дома новенькие, какие добрые хозяева-старожилы не все имеют, компенсацию за хозяйства брошенные выдали, в то время как в селе не каждый за душой копейку имел. Да и вообще трудно прижиться новому человеку в селе и без этих отягчающих условий: все сельчане между собой – родственники, кумовья, соседи, друзья и собутыльники, а в сторону новосёлов – косятся, а то и кое-что высказывают. Такую обстановку не выдерживают, прежде всего, пожилые. Они и о жизни своей судят не так, как молодые: чем в тоске вековать на новых местах, лучше в родных и привычных прожить, сколько Бог и радиация позволят. Эти составили вторую волну «возвращенцев», по времени не далеко от первой отстоящую.

Третья группа обширней первых двух и по времени никак не определена – она продолжает расти до настоящего времени. Это либо вообще бездомные в силу разных причин, либо вынужденные сдавать полученное ими жильё в аренду для пополнения мизерных пенсий и пособий, на которые прожить (оплачивая свою жилплощадь и коммунальные услуги к тому же) просто-напросто невозможно.

Несомненно, перечисленное нами не исчерпывает всех причин, есть ещё и личные какие-то, может быть, менее массовые, но не менее веские. Мы не претендуем на всезнание. Да и с какой стати мы можем в души к людям лезть? Однако повторим ещё раз: не верьте, если кто-нибудь вам скажет или в средствах массовой информации озвучат, что вернувшиеся в Чернобыль или в сёла зоны отселения не понимают, что творят. Просто люди из двух страхов выбирают меньшее для них. Даже в том случае, если это меньшее кому-то покажется самым большим из возможных страхов.

Так поступили и Рындюк Леонид Петрович с бабой Катей, как её называют вслед за соседом Струком Леонидом Алексеевичем (он и поныне работает на ЧАЭС) все их друзья-«чернобыльцы». Так же поступили и сами Струки – соседи Петровича, про которых язык не повернётся сказать, что они ему чужие или просто соседи. В их дворе мы и встретились 26 апреля 2006 года, а близкие им друзья-«чернобыльцы», встречаются у них каждый год.

«Партизаны»

Людей в солдатской форме в районе Чернобыля в те дни было много. Вначале мы не очень-то отличали, кто из них срочной службы, а кто – «запасники», специально отмобилизованные через военкоматы для выполнения всякого рода ручных работ в зоне. Жили они в палаточных городках, разбитых в перелесках недалеко от дорог, почему их и называли «партизанами». В общем-то, «срочники» и мобилизованные «запасники» там, в зоне, мало, чем отличались друг от друга: одинаковые распорядки суток и работы, полевые кухни и рационы одинаковые. О различии между ними – применительно к работе в зоне – и они сами, и мы узнали после «чернобыльского закона», когда были определены льготы и обозначены требования к тем, кому эти льготы предназначались. Тут-то и выяснилось, что многие из «партизан» свою причастность к длительной работе в зоне не могут подтвердить. Кто работал в Чернобыле или 30-километровой зоне в составе частей срочной службы, мог получить документ о том, на какой срок и когда именно его часть была туда откомандирована. Это служило основанием для присвоения ему «звания» «чернобыльца 2-й категории», если факт пребывания в зоне не отразился на его здоровье, и «чернобыльца 1-й категории», если, не дай Бог, отразился. «Звания» присваивались со всеми вытекающими из этого факта «льготными» последствиями. У «партизан» в этом смысле, мягко выражаясь, порядка было меньше. Почему многие из них в военкоматах оказались приписанными к частям, которые не значились среди откомандированных в чернобыльскую зону, не известно. Но так случилось, и эти многие испытывали серьёзные затруднения через несколько лет, когда доказывали, что их тоже следует считать чернобыльцами. Нам встречались и такие, кто так и не смог это сделать. Естественно, это по их словам, не подтверждённым документально. Было бы подтверждение, они, вероятно, были бы среди тех, кому это «звание» было присвоено. В наших воспоминаниях есть и эпизод о той процедуре, через которую проходили «претенденты» на это «высокое звание». Но об этом несколько позже.

Видимо, какой-то (пусть и с оттенком своеобразного изуверства) смысл в том, что в зоне использовался труд «запасников», всё-таки был. Это были более взрослые мужики, как правило, семейные и имеющие детей. Никто тогда не знал, да и, похоже, доныне никто по-настоящему не знает, как сказывается радиационное облучение на состоянии здоровья самого «подопытного» и его потомства, если оно будет. Мы все, кто в силу необходимости должен был работать в те дни в зоне, как раз и составили невольно тот подопытный массив, наблюдение за которым должно пролить свет на эту проблему. Может быть, и пролило, если наблюдения велись грамотно и наблюдатели проявили должную добросовестность. Но в тех конкретных неизведанных ещё тогда условиях естественным было ожидать худшего и по возможности постараться избегать осложнений со здоровьем людей, в том числе и с генетическим здоровьем потомков. Поэтому женщин в зоне практически (за редчайшими исключениями) не было. Нам не известны истинные мотивы появления в зоне «партизан». Хотелось бы верить, что ими заменяли юнцов срочной службы именно по этой причине. Но было ли так на самом деле, сказать трудно. Во всяком случае, сотрудники мехколонны №35 «Электросетьстроя», которые тянули через «рыжий лес» линию электропередачи для электроснабжения системы водоохранных мероприятий, уверяли, что просеку там рубили солдаты срочной службы.

Что такое «рыжий лес»? Это лес, который раньше был обычным, а потом порыжел в течение мая из-за высоченного уровня радиации то ли от выброшенных в эту сторону каких-то масс, то ли вследствие прямого облучения из разрушенного блока (он был в пределах прямой видимости от этого участка). В «рыжем лесу» медики ограничивали время работы – не более 4 часов в день. Было ли это ограничение достаточным для сохранения здоровья работавших там людей, сказать трудно. От начальника мехколонны Яремского Сергея Дмитриевича я узнал, что из 169 человек его сотрудников к настоящему времени ушло из жизни 37, и все ушедшие дольше других работали в зоне. Нам не известна статистика жизни и здоровья «партизан» или солдат-срочников, работавших там. Будем надеяться, что все они живы, и пожелаем им здоровья и удачи. В этом разделе, посвящённом им, все они у нас безымянные, отчего благодарность к ним за то, что они в зоне делали, и искренность пожеланий должны только возрастать.

Был там, в зоне, ещё один вид работ, который вряд ли кто-то ещё, кроме солдат и «партизан», мог бы выполнить в то время.

В те дни в числе первоочередных задач стояла защита Припяти, следовательно, и Днепра от радиационной грязи. Занести её в реку могли подземные водотоки, проходящие под разрушенным блоком и вблизи от него, особенно под прудом-охладителем, а так же дождевые и талые воды, могущие в будущем собрать радиоактивную пыль со всех склонов зоны. Если бы это происходило в больших объёмах и систематически, население центральной части, востока и юга Украины пило бы радиационно заражённую воду.

О водоохранных мероприятиях – так это называлось – много в то время говорилось, кое-что из того, о чём говорилось, превращалось в конкретные проекты, часть из этих проектов была реализована полностью, некоторые из проектов – частично. Все меры для повышения надёжности защиты планировались с большим запасом, а затем по ходу реализации корректировались в зависимости от получаемого эффекта. Так, например, не потребовалось строить водоупорную стену в грунте вокруг пруда-охладителя. Оказалось достаточным создать «завесу» – пробурить по его периметру около 200 скважин глубиной немногим меньше ста метров. Влияние принятых мер на загрязнённость воды отслеживалась постоянно путём забора проб из реки и скважин.

В число мероприятий входило обвалование Припяти и строительство дамб, перегораживающих все овражки и существующие или возможные русла ручьёв, направленные в сторону реки. Обвалования (а это несколько десятков километров дамб в дополнение к старым, возведённым в прежнее время) и строительство дамб в зоне вокруг станции производили «партизаны» и военнослужащие. Трудно себе даже представить, как техника там смогла пройти по бездорожью, часто в лесу и как людям в тех условиях это удалось, но около 130 дамб из гранитного бутового камня с цеолитовым заполнением в короткий срок было возведено. Всего в дамбы было уложено более 220 тысяч кубометров камня и цеолитовой крошки. Эта крошка предназначалась для «вытягивания» радиоактивной грязи из той воды, которая должна была фильтроваться дамбами, поставленными поперёк лощин и оврагов. Цеолит, или, как его называют геологи, «клиноптилолит» – прекрасный адсорбент. Он в своих порах задерживает даже запахи, а объём микроскопических пор в нём просто огромен. Разобравшись в его свойствах, «партизаны» стали его применять для посыпки дорожек и площадок в своих городках. Совершенно неожиданно, это позволило снизить радиационный фон на территории палаточных городков. Даже для специалистов не понятно, как в этом случае «срабатывал» цеолит, но он это делал! Однако о цеолите и о том, что с ним было связано, чуть позже.

Для нас, «чернобыльцев среднего звена», было ясно, почему именно тот или иной из нас, а не кто-то другой был откомандирован в Чернобыль в то время. В зоне мы решали те задачи, которые входили в круг наших обязанностей и на наших обычных рабочих местах. Если хотите, факт командировки подчёркивал, что эти задачи лучше нас никто решить не сумеет, а так же, как мы, – только те, кто нас в Чернобыле заменит, когда закончится наша смена. Этот факт был понятен всем, его осознавали и мы сами. Такое признание служило немаловажной компенсацией и за напряжённость работы, и за все неудобства, которые ей сопутствовали, даже в известной мере нейтрализовало естественную в тех условиях радиофобию, у кого она возникала.

А теперь поставьте себя на место кого-нибудь из «партизан». Любой из них, кто в то время оказался в зоне, был одним из тысяч возможных случаев. Как в то время обычно делалось, повесток военкоматы разослали раза в 2...3 больше, чем требовалось по заявке. Первыми по этим повесткам обычно приходят самые законопослушные, они и оказались тогда на работах в чернобыльской зоне. Так же, как это делали они, таскать бутовый камень, работать лопатой, топором или двуручной пилой, грузить и разгружать машины могли и могут десятки и сотни тысяч других мужиков. Однако эта миссия, да ещё в условиях повышенной радиации, выпала именно им. Почему, за какие заслуги? Вдумайтесь в эту ситуацию. А если уже думали об этом, сделайте это ещё раз вместе с нами.

Были на блоке и в зоне вокруг него работы, несравнимые по риску и опасности для здоровья и жизни ни с какими другими. Чего стоят уже много раз описанные факты таких работ – пожарных на крыше разрушенного блока или шахтёров под ним. Не может быть и речи о сравнении или, хуже того, о противопоставлении. Хотелось бы обратить внимание только на одно: есть опасность, которую ты понимаешь и осознанно подвергаешь себя этой опасности, а бывают и другие случаи, когда тебя на эту опасность посылают, и ты знаешь точно, что этого могло бы и не быть, что на твоём месте запросто мог бы оказаться кто угодно, если бы ты, например, среагировал на повестку, но с опозданием дней на 5...10. Вот за то, что эти мысли у «партизан» не появлялись, а если появлялись, то всё равно вопреки этим мыслям они выполнили ту работу, которую им поручили, низкий им поклон до земли и большое наше спасибо – от имени всех тех, кто знает цену сделанного ими.

Расскажу об одном случае, который на контрасте ещё раз подчеркнёт всё сказанное выше.

В конце июля меня повторно вызвали в Чернобыль, уже всего на два-три дня, для дополнительного инструктажа сменившего меня работника и организации «увязки» работы нового состава оперативного штаба с речниками и предприятиями, отгружавшими щебень и камень в зону. Когда я согласовывал свой выезд с диспетчерскими службами Госснаба, мне там сказали, что я должен «прихватить» одного сотрудника, фамилию которого я не называю умышленно. Мало того, что он опоздал, и мы выехали в Чернобыль часа на полтора позже. Он ещё и всю дорогу до Чернобыля скулил и ныл, жалуясь на судьбу и своё руководство, которое послало его чуть ли не на верную смерть, в то время, как ту работу, ради которой они с ним это сделали, может выполнить кто угодно, да и он сам справился бы с ней, не покидая своего кабинета в Киеве. В Чернобыле я с ним с радостью расстался и, признаюсь честно, просто не помню, видел ли я его там в тот день, а тем более – на следующий. И вот через несколько лет – сразу после опубликования «чернобыльского закона» – он не просто разыскал меня, он пригласил меня в суд в качестве свидетеля. Оказывается, те претенденты на «звание» «чернобыльца», которые не могут командировочными удостоверениями подтвердить факт своей работы в течение какого-то срока (для июля по закону требовалось то ли два, то ли три дня) в Чернобыле или в зоне вокруг него, должны были делать это через суд. Для этого в суде должен выступить тот, кто достоверно был в Чернобыле, и засвидетельствовать, что «претендент» был там тоже и именно столько дней, сколько требуется для оформления его в качестве «чернобыльца», или больше. Ещё раз повторю, что я помню, как он «зудел» у меня над ухом всю дорогу туда. Но встречались ли мы с ним там – не помню. Не помню я и того, ночевал ли он вместе с нами в пионерлагере за Тетеревом. Но мне пришлось взять грех на душу: в суде я сказал, что помню, как он ехал в Чернобыль (это правда), и что я его видел и там (а вот об этом я не помню – ни «да», ни «нет»). Я не прошу прощения за беспринципность. Мне хочется объяснить всем настоящим «чернобыльцам»-однополчанам, что совесть моя перед теми из них, кто не смог получить статус «чернобыльца», всё-таки за это свидетельство в суде чиста: он настолько меня «достал» за дорогу в Чернобыль, настолько был мне неприятен, что я запросто мог не замечать его в те два-три дня среди других моих товарищей, которые были мне симпатичны или к которым я был расположен. Есть у меня такое свойство: из моей памяти не только выпадают имена неприятных мне людей, но даже события, с ними связанные, я помню плохо. Если же он «рванул» из Чернобыля в тот же день с первой попутной машиной, ему нужно отдать должное за психологически точный выбор свидетеля: возможно, кто-то другой просто отказал бы ему. А может быть, и отказал.

Одно в этой связи можно сказать абсолютно определённо: такие люди, к сожалению, тоже случались, но, слава Богу, крайне редко и, вопреки своему желанию, тоже послужили на благо делу – на их фоне человеческие качества остальных стали весомее, заметней. Особенно безымянных, какими были все «партизаны».

Где же вы теперь, друзья-однополчане...?

В Чернобыле иногда случались истории, которые можно было бы назвать курьёзными, если бы не специфика общей атмосферы города.

Однажды в помещении штаба появилась женщина, да к тому же в своём собственном платье. Я уже говорил раньше, что женщин в городе и зоне вокруг него практически не было: масса народа, и все – мужичьё. Но даже если бы население Чернобыля состояло из женщин на две трети, оставшаяся треть шею свернула бы себе, чтобы посмотреть, как эта красавица шествует. Оказалось, что это директриса детдома из Киевской области – более точного адреса или названия детдома никто из нас уже не помнит. Но мы прекрасно помним, как весь оперативный штаб чуть ли не под руки подводил её к столу Деточки Николая Никитовича, а тот немедленно прекратил куда-то названивать и скоренько выпроводил всех: «У вас что, дел никаких нет?». Уму не постижимо, как ей удалось автостопом проникнуть в строжайше охраняемую зону. Впрочем, с такими очевидными аргументами, какими она располагала, она, вероятно, смогла бы в то время проникнуть куда угодно, лишь бы ей этого захотелось. Это вам не паренёк с бочками клея, от которого все отмахивались! А нужно было директрисе с голливудского экрана что-то остродефицитное для обустройства обиталища её детворы. Натопавшись по областным инстанциям, она справедливо сообразила, что если в то время и были какие-то более или менее приемлемые пути решения её проблемы, то самый короткий пролегал через Чернобыль. Как ни старался Деточка продлить список её нерешённых проблем за счёт доступных для него стройматериалов, ему это не удалось: видимо, доступные стройматериалы для неё были уже пройденным этапом. Пришлось Николаю Никитовичу вести красавицу под ручку к Кармазину Александру Ивановичу – не бросать же её растерянную и безутешную на произвол судьбы! А Кармазин не просто состоял при Правительственной Комиссии в Чернобыле, он в нормальной жизни был ещё и первым замом Председателя Госснаба. Отшив Деточку («Тебе что, работы мало?!»), я так думаю, Александр Иванович никуда от директрисы не делся и использовал своё телефонное право на полную катушку на благо детворе и в угоду красоте. Во всяком случае, Красота отбыла к своей детворе с вполне довольным видом, тепло попрощавшись с каждым членом оперативного штаба в отдельности, а с некоторыми – даже горячо.

При встречах мы всегда с удовольствием вспоминаем тот переполох, который учинила у нас в штабе красавица-директриса. Но не только потому, что её, видимо, всегда и всем приятно вспоминать. Эта умница своим прагматичным отношением к обстоятельствам посрамила многих из нас, мужиков: что бы ни случилось, а жизнь-то продолжается. Просто каждый новый день создаёт для этой жизни новые условия, которые необходимо учитывать и решать нескончаемые проблемы, применяясь к ним. Благодаря этой женщине с её от природы идущим практицизмом я тогда лучше понял наставления моего шефа, Ананьева Владимира Ивановича, которыми он снабдил меня перед отъездом в Чернобыль: «Решая проблемы в Чернобыле, помните, что задача людей, работающих там, локализовать аварию, а не распространять аварийный режим на всю Украину».

Интересно было бы встретиться с этой нашей чернобыльской директрисой сегодня. Возможно, она сейчас менее красива, чем была, но, несомненно, умна по-прежнему. Пусть бы она рассказала, что её побудило действовать так, как она это сделала, и как она сама оценивает всю эту историю.

Вслед за этой историей вполне уместно вспомнить тех, кого юридически невозможно признать «чернобыльцами» из-за льгот, которыми это «звание» сопровождается (кстати, не слишком-то больших), но которые имеют право так называться благодаря своему личному заинтересованному участию в решении чернобыльских проблем того времени. И то, что они не работали в самом Чернобыле, в данном случае не имеет значения. Естественно, в силу моей профессиональной ориентации я хотел бы, прежде всего, рассказать о нерудниках, чья продукция нужна была всем, кто работал у разрушенного блока, в Чернобыле или в зоне вокруг него. Вот выдержка из докладной записки, поданной в адрес правительства в середине декабря 1986 года: «Всего с момента аварии по настоящее время для работ, выполняемых непосредственно на 4-м энергоблоке и вблизи него, строительства водоводов, артскважин, осуществления водоохранных мероприятий, расширения станции Вильча, строительства жилых посёлков для переселенцев и других работ и мероприятий было поставлено 3,5 млн куб. метров нерудных строительных материалов, в том числе щебня – более 1,5 млн куб. метров. Поставки продолжаются». Кому трудно представить себе этот объём, пусть представит себе дорогу, шириной 10 метров через всю Украину с востока на запад. Этих материалов хватило бы для того, чтобы покрыть такую дорогу слоем, толщиной в четверть метра. И всё это количество нерудных материалов щебзаводы Украины поставили без ущерба для нужд строительства, осуществляемого на территории республики в год аварии на ЧАЭС. Тут было всё: и сверхплановое производство, и оперативное маневрирование ресурсами с учётом хода того или иного строительства во всех уголках Украины, и вовлечение скрываемых ранее производственных возможностей и запасов. Особенно ценно то, что происходило это на щебёночных предприятиях не только республиканского подчинения, но и подведомственных союзным министерствам. Сегодня не каждый из наших соотечественников сможет понять, что это такое «ведомственная разобщённость». А тогда она главенствовала над здравым смыслом, но её царствование на время работ на аварийном блоке было прекращено без каких-либо указаний сверху. Потом, уже в 87-м году, высокое руководство союзных ведомств начало разбираться, кто посмел без их ведома выполнять какие-то просьбы, даже не зафиксированные на бумаге, а всего лишь переданные по телефону. В духе тогдашнего времени на уровне среднего звена была изобретена защитительная формула: «... на ликвидацию аварии по указаниям директивных органов». Кто знал, что на самом деле «директивные органы» – это не более чем пара человек из Чернобыльского оперативного штаба? А что, вполне достойная «отмазка», как теперь сказали бы. Задним числом, конечно, можно поудивляться, что её пришлось изобретать. Но заметьте, это уже 1987 год, ситуация более или менее нормализовалась, и настало время консерваторов от системы прибирать к рукам то, что было отпущено на волю на целых полгода в мае 1986 года.

Передо мной лежит копия справки о поставках в Чернобыль щебня, отсева и камня с карьеров Минэнерго Союза. В названии справки слово в слово продублирована изобретённая нами формула. А поперёк этой справки рукой начальника отдела министерства Орлова Виталия Васильевича написано: «На память моим уважаемым украинским друзьям о совместной плодотворной работе по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Пусть итоги этой работы будут своеобразным «бальзамом» на ваши израненные души. С глубоким уважением Виталий Васильевич Орлов. 04.03.87». Видимо, Орлову пришлось защищаться от гонений за «вневедомственный произвол» и работу в тесном содружестве с нашим штабом.

Особенное спасибо мы говорили не раз в те дни, не грех повторить его и сегодня в адрес тогдашнего директора Запорожского карьероуправления Минэнерго Союза Приходько Виктора Кузьмича. Его мощнейшее – одно из трёх крупнейших на Украине – щебёночное предприятие могло отгружать в баржах по воде практически весь объём своего производства, были бы баржи. И отгружало по нашим «аварийным» звонкам, нередко на его домашний телефон. По обязательным для него правилам он мог это делать только по команде из своего министерства – соответствующим образом оформленной разнарядке. Если бы он так и поступал, бетонные заводы в Чернобыле работали бы с изрядными перебоями, и никакая Правительственная Комиссия не помогла бы: в её власти было поснимать с работы весь оперативный штаб, начиная с меня, но систему ломать не позволили бы даже ей.

Особняком в ряду наших историй стоит обещанный мной рассказ о цеолите (клиноптилолите).

Цеолит – удивительный минерал светло-бирюзового цвета. При очень большом увеличении видно, что это мельчайшая пена какого-то вещества, не минерал, а сплошной набор капилляров. Вот в эти капилляры цеолит и затягивает жидкости или даже газы, с которыми он вступает в контакт. Он может избавить вас от неприятных запахов на кухне или в ином «пахучем» месте, стоит подвесить там кусочек цеолита, величиной с детский кулачок. Засыпанный в пахотную землю в виде крошки, он обеспечит влагой посевы на весь срок их роста и вызревания: когда дожди и избыток влаги, цеолит поглощает её, когда наступает засушливый период – постепенно отдаёт. К сожалению, огромные по размерам запасы (цеолитовая гряда тянется на десятки километров) залегают под ценнейшими закарпатскими лесами, поэтому до аварии предприятия по его добыче в Украине даже не было. Была только небольшая ямка, из которой местный колхоз выковыривал понемножку цеолит для своих нужд. Вспомнили о нём, когда во весь рост встала угроза радиоактивного заражения воды, которой пользуется чуть ли не 75 процентов населения Украины. Я уже рассказывал, каким образом собирались цеолит применять, но история получения его в необходимом объёме заслуживает отдельного рассказа.

Специалисты, которые очень своевременно вспомнили о цеолите и его свойствах, видимо, хорошо знали своё дело, но были полнейшими профанами в вопросах разработки месторождений, производства щебня, а также в вопросах создания дамб с цеолитовым заполнением. Это не им в обиду сказано – не было до того таких бед, на которых специалисты могли бы приобрести необходимый опыт. Поэтому задача перед нерудниками была сформулирована предельно просто и настолько же бестолково: до начала осенних дождей поставить в чернобыльскую зону 65 тыс. куб. метров цеолитовой крошки размером 0...3 мм, а поставлять её нужно будет равномерно, начиная с июля.

Нерудная промышленность изначально предназначается для производства щебеня, а отсев – отходы этого производства размером 0...5 мм – получался попутно, как неизбежные потери. Здесь же смысл работы для нерудников переворачивался с ног на голову: им предлагалось создать предприятие, которое будет производить не щебень, а его отходы – отсев. Они должны были добываемое сырьё перемолотить, перемолоть даже на ещё более мелкие отходы, чем привычный для них отсев, – практически на мелкий песок, почти пыль размером не более трёх миллиметров. То есть, в переводе на язык производственников это означало, что они в течение одного месяца (задача была поставлена в июне) должны были построить и ввести в действие завод мощностью 600...700 тыс. куб. метров цеолитового щебня в год, который попутно выдаст требуемое количество мелких отходов. Щебзаводы такой мощности строили в то время, но всего 2...3 за пятилетку по всей Украине. Только на проектирование уходило года два. Нерудники недоумевали, не понимали требований – им говорили: «Бог с ним, с вашим щебнем, сколько бы его ни было, нам нужны вот эти самые отходы в названном объёме, в указанные сроки, и поставки должны идти всё время равномерно, а щебень девайте, куда хотите».

Как в те дни было принято, задачу сформулировали и назначили ответственного за её выполнение – Лонюка Ивана Самойловича, нерудника №1 на то время, да и поныне, пожалуй, пошли ему Бог здоровья. А это означало, что он за её выполнение в полном объёме и в установленные сроки отвечает своим и своей семьи благополучием на весь отведённый ему природой остаток жизни – таков был в то время порядок.

Иван Самойлович разыскал меня в Чернобыле на второй день после моего туда прибытия и попытался выяснить, есть ли смысл в изготовлении пыли вместо привычного ему щебня. Свой вопрос он сформулировал просто: сделать то, что от него требуют, невозможно. Но если это действительно нужно, он соберёт народ со всех предприятий своего главка, выдаст каждому в руки кофемолку, и они будут вручную молотить цеолитовый щебень на цеолитовую пыль. Правда, как сделать 65 тыс. куб. метров щебня на заводе, который ещё только создаётся в виде проектных эскизов, он пока ещё тоже не знает.

Мне вновь придётся извиняться, теперь – перед очень хорошим человеком и классным специалистом, главным инженером проекта (ГИПом) то ли «Гидропроекта», то ли «Гидроспецстройпроекта», потому что я не помню ни имени его, ни фамилии, и в записях своих я их не отыскал. Ему было поручено руководство проектированием дамб, о которых речь у нас уже шла, и, естественно, он в то время, когда состоялся разговор с Лонюком, был в Чернобыле.

Это был симпатичный молодой человек с буйной шевелюрой, которую, казалось, он даже расчесать не мог – она стояла вокруг его головы ореолом. Ни шапочки, ни респиратора на нём не было. На вопрос о них только рукой махнул: видимо, не видел в них смысла. На чертежах дамб в спецификации показал: да, действительно, проставлено – цеолитовая крошка, фракция 0...3 мм. А почему такая мелкая, ведь это, практически, пыль, а не крошка? Отвечает – Бог его знает. Считали по возможному максимуму активной поверхности цеолита, а сколько такой поверхности на самом деле нужно, какая часть дамбы окажется в воде и какая часть цеолитового заполнения будет работать – никто не знает. Но ведь дамба будет сложена из гранитных глыб, размером 20...40 см в поперечнике, промежутки между глыбами в дамбе будут немаленькие – в отдельные кулак пролезет! Пыль, которую назвали почему-то крошкой, лёгкая, её из тела дамбы вымоет первый слабенький ручеёк. Цеолит должен быть действительно в виде крошки и покрупнее, причём, разной по размеру, чтобы расклиниться и застрять во всех промежутках и порах между гранитными глыбами дамбы. Слушает ГИП, скребёт свою шевелюру – да, пожалуй, Вы правы, но что теперь делать? За изменения в спецификации головой придётся отвечать. Спрашиваю: «Что важнее, чья-то голова или чтобы дамбы работали?» Отвечает: «Для меня важнее моя голова, для дела – чтобы дамбы работали». Сошлись на компромиссном варианте: в спецификации 0...3 мм изменили на 0...15 мм и поставили две подписи, причём я там назвался полным титулом, чтобы название моей организации там было – Госплан. На этом ГИП особенно настаивал: Госплан – авторитетная организация, возможно, поскольку это название рядом с подписями будет фигурировать, никому не придётся доказывать бессмысленность размера 0...3 мм для цеолитового заполнения в спецификации и, что важнее, в самих дамбах. Так, в конце концов, и случилось. Дамбы стоят и поныне, вода из Припяти приходит в Днепр практически чистая. То ли крошка в дамбах сохранилась и работает, то ли вообще все дамбы оказались избыточной мерой, поскольку дождевые и талые воды не смогли поднять радиационную грязь – неведомо, да и, пожалуй, неважно. Главное всё-таки то, что вода чистая, а не то, по какой причине.

И, тем не менее, в связи с «цеолитовой историей» двум людям мне ещё раз хочется в пояс поклониться.

Первый из них – ГИП с его шевелюрой. Ему – за то, что головой своей готов был пожертвовать ради правильного решения. А ещё ему один поклон – чтобы извинил за то, что имя его для истории нашей не сохранил, в безымянных оставил. Хотелось бы и персонально перед ним извиниться. Очень бы неплохо было, если бы эта книжечка ему на глаза попала, а потом бы мы с ним за кружкой пива те дни незабываемые вспомнили и воспоминания сравнили. Вот хорошо-то было бы...

А второй человек – Лонюк Иван Самойлович. Ему и его сотрудникам низкий поклон за то, что они сумели-таки организовать производство и поставку даже не 65-ти, а более 81-й тыс. куб. метров цеолитовой крошки размером 0...15 мм. Признаюсь как специалист: мне трудно постичь, как они сумели это сделать, но они сделали. Поставки начались в июле и продолжались равномерно столько, сколько требовало дело, даже после завершения строительства дамб. Подозреваю, что без кофемолок они всё-таки не обошлись.

Вероятно, каждый из всех тех из нас, кто, решая чернобыльские проблемы, обращался непосредственно к руководителям предприятий, найдёт, кому особенно они благодарны за безотлагательные выполнения заданий. Ясно, что эти задания возникали в аварийном режиме – «сегодня нужно на вчера», и так же ясно, что отказов от выполнения не бывало. У каждого из этих руководителей и их сотрудников находилась своя «кофемолка». Поэтому очень бы хотелось, чтобы обо всех хотя бы раз было где-то сказано, особенно о тех, кого не было в списках на награды, кто не мелькал на экранах телевизоров, о ком не писали газеты, кого не называли на страницах книг воспоминаний, посвящённых VIP-персонам среди чернобыльцев.

О чём ещё вспоминается часто?

Рабочий день у нас начинался в 8 утра и заканчивался в 8 вечера (с 20...00 до 8...00 в штабе обязательно оставался дежурный, звонки с неотложными просьбами и информацией разного рода поступали и фиксировались в журнале круглые сутки). К этим 12 часам нужно добавить ещё часок или побольше на утренний туалет и вечернюю баню, ещё час – на дорогу к месту отдыха и обратно, ещё около часа на завтрак и ужин, которые, естественно, в счёт рабочего времени не входили. На внепроизводственное общение, как видите, времени почти не оставалось – ведь ещё и поспать нужно. И, тем не менее, такое общение было. С нами в пионерлагере на берегу Тетерева (у него было какое-то светлое доаварийное название, по-моему, «Рассвет») ночевал (или всё-таки жил?) интереснейший человек, член-корреспондент АН СССР Николай Павлович Архипов. Он в Чернобыле появился вместе с сыном (звали его, кажется, Андреем) ещё в мае. Прибыла туда и его лаборатория, которая вела наблюдение за растительным миром, попавшим под радиационное воздействие. Создана эта лаборатория была ещё в 50-тые годы после аварии на Урале. В зоне они занимались сельским хозяйством – пахали, сеяли, за чем-то наблюдали, что-то измеряли, что-то химичили. Отец и сын Архиповы представляли собой изумительную пару: высоченного роста, атлетические фигуры, как в одной форме отлитые. И нрава одинакового – спокойные, приветливые, общительные. Пожалуй, многие из нас от радиофобии излечились, глядя на них и беседуя с Архиповым-старшим. От него мы узнали, что грибы перед употреблением нужно всего лишь тщательно отмыть от пыли, а внутрь радиации набрать они просто не смогли – не та у них система питания. Что радиационная грязь с каждым годом будет уходить всё глубже в почву, соответственно и загрязнение растительных продуктов питания будет происходить в зависимости от глубины корневой системы овощей, злаков, ягод и плодов. После беседы с ним даже трезвенники не отказывали себе по вечерам в стопочке: в июле – как придётся, а в августе – под грибочки, сваренные в ведре или вперемешку с салом, помидорами и луком поджаренные, как шашлыки, на костре. Это от него мы узнали, что алкоголь, принятый внутрь в небольших количествах, способствует существенному очищению от радионуклидов. Хотелось бы и об Архиповых узнать, где, в каком уголке Земли они сейчас исследуют последствия какой-нибудь аварии.

Многих бы хотелось повидать и о прошедших 20-ти годах порасспросить. С некоторыми из товарищей тех дней время от времени встречаемся. Ни разу с чернобыльских дней не видел Борковского А.М., Гноевого В.Ф., Боева В.И., Бесклинского А.В., глубоко уважаемых мной речников – Кобца Сергея Николаевича и Яновского Александра Евгеньевича. И ко всем моим товарищам-чернобыльцам у меня была бы одна просьба – всё, что время не стёрло из памяти о тех днях, положить на бумагу. Ещё придёт время, когда потребность возникнет не в парадных, устрашающих или политически заказных, а в обычных будничных воспоминаниях о тех насыщенных всяческими событиями трудовых днях тысяч людей, когда талантливые и просто хорошие писатели те дни в романах и повестях будут приводить как эпизоды из жизни литературных героев. Вот тогда каждое слово обыденной правды станет ценным, каждый факт из нашей жизни там и жизни товарищей наших приобретёт особый вес.

Первый раз чернобыльцы, кого удалось разыскать и оповестить, в массовом порядке собрались в юном городе Славутиче в «правильные» дни – 30 ноября-2 декабря 1995 года, – чтобы отметить 9-ю годовщину победы людей над катастрофой.

На поверхностный взгляд, непонятная дата, как говорят, – ни два, ни полтора. Но мужиков из тогдашнего руководства Чернобыльской АЭС можно понять: их заставляли готовить подобие юбилея – 10-летие аварии на 4-м блоке, – которое тогдашние наши правители собирались отметить как некое политическое мероприятие. Робкие возражения против неуместной суеты вокруг годовщины трагедии никто из власть имущих слышать не хотел: им вновь нужны были резонансные выступления с нагнетаниями напряжённости, им вновь необходимо было совать пальцы в незажившие ещё людские раны. Не хочется даже разбираться в том, чего власть в то время и таким способом намерена была добиваться и почему она к этому стремилась. То, что было, – уже история, которая, к нашему сожалению, никого из властей ничему не научила (это стало очевидным окончательно и бесповоротно во время митинга у Чернобыльского мемориала 26 апреля 2006 года – в день 20-й годовщины аварии). А десять с небольшим лет тому назад дирекция ЧАЭС (персонально это директор – Парашин Сергей Константинович и его заместитель – Омельченко Василий Адамович) нашли очень удачный ход: без VIP-персон собрали накануне 10-летия трагедии тех, кому особенно дорог именно день 30 ноября – день завершения создания и сдачи «саркофага» над разрушенным 4-м блоком. И правильно, что они это решили сделать перед 10-летием аварии: до даты это выглядело, как генеральная репетиция грандиозного мероприятия, а после неё им никто не позволил бы это сделать.

Незабываемые дни встречи через девять с лишним лет после! И сегодня, когда сверх того прошло ещё более 11-ти лет, нам трудно полностью понять, почему именно такими волнующими были те встречи, чем они так порадовали нас.

Да, приятно видеть товарищей-чернобыльцев живыми и здоровыми, приятно осознавать, что и они испытывают такие же чувства, глядя на нас. Ведь среди нас есть и не очень-то здоровые, а некоторых из наших уже с нами нет. Это чувство понятно, это сродни той радости, какую испытывали однополчане во время встреч после войны. Но всё-таки, это ещё не всё. Было и ещё что-то профессиональное, что-то идущее от выполняемых нами обязанностей, от нашей повседневной работы, и что сформулировать удалось не сразу. Это «что-то» было связано именно с работой, которой для всех чернобыльцев обернулась авария.

Осознаю, что прозвучит это странновато, но всё равно скажу: в моей служебной биографии более интересной работы не было ни до, ни после чернобыльских дней, не было другой работы, важность и необходимость которой я ощущал бы в той же мере, в какой ощущал ту, которую выполнял в Чернобыле. Оказалось, что так же думают и говорят многие из тех «наших», с кем мне довелось эту тему обсуждать. Попробую объяснить.

9 июля 1986 года. Заканчивается «смена» оперативного штаба Госснаба, к составу которого я был прикомандирован. То, ради чего меня в Чернобыль командировали, в общем и целом выполнено, «добро» на возвращение в Киев от руководства Госплана, где я работал, получено, я готовлюсь уезжать вместе с Николаем Никитовичем Деточкой, за которым машина уже пришла. Прощальный разговор с Александром Ивановичем Кармазиным (первый наш разговор в день моего приезда перемежался множеством таких слов, вместо которых современное телевидение записывает продолжительный писк). Он мне говорит: «Куда ты рвёшься, куда спешишь? Я бы понял тебя две недели назад, когда мы поругались, когда всё не ладилось. А сейчас у тебя здесь не работа – мечта: всё налажено, всё отрегулировано, никаких неожиданностей, всё по расписанию, которое ты сам и составлял. Начальства над тобой нет, тобой руководит только дело. Ты посмотри на меня: я первый заместитель Председателя Госснаба и то здесь чувствую себя человеком в большей мере, чем там, в Киеве. Ты сравни то, что ты делаешь здесь, с тем, к чему ты вернёшься там».

Тогда до меня в полной мере смысл его слов не дошёл. Его слова тогда я воспринял, как простое желание оставить при штабе человека, с которым он уже сработался, на кого может положиться и не беспокоиться о хлопотном и малознакомом для него участке работы: Бог знает, кого пришлют на замену. Сейчас, мне кажется, я услышал бы именно то, о чём он хотел сказать тогда.

Кармазин был прав: работа в Чернобыле по честности, конкретной необходимости и отсутствию фальши была мечтой по сравнению с той работой, к которой я возвращался туда. Там – бесконечные справки и аналитические записки для удовлетворения любопытства верховных руководителей, для того, чтобы на совещаниях разного рода они выглядели знающими и осведомлёнными, изредка – для подготовки и принятия каких-то решений, ещё реже – решений ответственных. Здесь каждый из нас делал своё конкретное дело, и никому не было интересно, как это дело будет выполняться. Сделай – и точка. Как? – это твои проблемы. Там мы либо сами были непосредственными участниками межведомственных и межличностных взаимоотношений либо промежуточным звеном в системе этих отношений. И крайне редко эти разборки во взаимоотношениях не раздражали, не вносили душевный дискомфорт. Там не успел человек возвыситься над горшком на два вершка, как он уже начинал не говорить, а давать указания: «это указание такого-то», «по такому-то указанию», «как указал такой-то». Там все и постоянно выполняли чьи-то указания. Здесь задачи ставило дело, а задания выдавал коллективный орган – Правительственная Комиссия. Персоналии могли только что-либо конструктивное предлагать или решать задачи и выполнять задания. Любопытно было понаблюдать здесь за теми, кто давал указания там. Сюда они приезжали, только для того, чтобы «на месте ознакомиться с обстановкой». Они инстинктом, что ли, чувствовали, что здесь они могут только либо просить, либо предлагать. Предложить им, как правило, было нечего, просить они разучились. Для выдачи же указаний они вновь возвращались туда.

Наконец, вероятно, самое главное: здесь было видно, чего каждый стоит, там оценку давали другие, чаще всего – вышесидящие.

Понимание или, скорее, даже ощущение всего сказанного по поводу работы здесь и там, как мне кажется, и вносило то неуловимое чувство, родственное воспоминаниям о чём-то светлом в далёкой юности, которое охватывало чернобыльцев-однополчан при встречах. А ведь речь по общим меркам идёт о совсем непродолжительном времени – редко кто в те дни был здесь месяц или больше, и только единицы – два и более двух месяцев. У меня, например, за шесть командировок в Чернобыль с июня по октябрь набралось всего 25 дней. Но этих дней мне хватило, чтобы полной мерой ощутить разницу между здесь и там и породить мысль о том, что в Киеве тех дней и в тех тогдашних условиях всё-таки можно было построить работу и сотрудничество на иных принципах, похожих на те, которые лежали в основе нашего сотрудничества в Чернобыле. Можно было, но не строилась она, хоть тресни, а очень захотелось...

За мной осталось ещё одно обещание – рассказать, куда девался поросёнок.

Во время той памятной конференции чернобыльцев в Славутиче было много выступлений с трибуны. Но, как мне кажется, не было ни одного выступления, что называется, казённого. Люди рассказывали о подробностях того или иного дела, о котором в те дни знали только непосредственные исполнители, о людях – своих товарищах по выполняемому делу, о том, что они тогда чувствовали или думали. В этом же ключе построил своё выступление и бывший заместитель министра энергетики Союза Корсун Юрий Николаевич. В те дни он был членом Правительственной Комиссии и уважаемым в нашей среде человеком, а во время конференции – простым гостем из-за рубежа, но по-прежнему уважаемым. В конце своего выступления, после некоторой паузы, заставившей затихнуть всех, он вдруг без всякой связи со своим выступлением говорит: «Простите, дорогие друзья, нас, подлецов: это мы сожрали поросёнка». Что тут поднялось в зале, полном степенных и пожилых уже людей! Свист, топот. Оказывается, Деточка тоже умеет свистеть. Юрий Николаевич стоял за трибуной, наклонив голову, пока продолжался шум в зале. Но уходил после того, как всё стихло, с выражением видимого облегчения, как человек, выполнивший нечто неприятное, но обязательное.

Послушайте, ведь он мог этого и не делать! Все так бы и думали, что исчезновение поросёнка – либо следствие высокой радиации в тех местах, где его тогда черти носили, либо происки работников гражданской обороны, которые вывезли его за пределы зоны, чтобы он не позорил их зелёной надписью «Г.О.» на боках. Однако, видимо, совесть ела Корсуна со товарищи все прошедшие 9 лет с не меньшим аппетитом, чем они тогда лопали этого несчастного. Вот и решил чернобылец-Корсун покаяться перед соратниками привселюдно, принять позор за содеянное на себя и таким способом снять грех со своей души. Наверняка, сотрапезники не раз вспоминали тот свой ужин, когда встречались после него друг с дружкой. Вспоминали, видимо, и каялись – что, мол, мы, подлецы, сотворили? Простили мы, всё-таки, их тогда: поняли, что сами себя они уже не раз освистали похлеще, чем мы это сделали.

Не могу обойти молчанием ещё одно явление, которое мы не раз обсуждали.

Слова «светиться», «светится» в чернобыльские дни приобрели особый, специфический смысл. Так говорили обо всём, от чего исходила повышенная радиация. В те первые месяцы после аварии стояла жаркая, сухая погода. Дождей практически не было, и поливомоечные машины постоянно смывали с дорог пыль и возможную радиационную грязь. Какими-то растворами обрабатывались и обочины (мы и появление грузовика с клеем связали с пылеподавлением на обочинах). И, тем не менее, водители знали, что все обочины асфальтированных дорог в зоне «светятся» и если они на обочину съедут, «светиться» начнут и их машины, значит, их обязательно загонят на мойку в ПУСО (пункты санитарной обработки). В один из дней проверили помещение оперативного штаба, и оказалось, что все окна «светятся». После того, как по просьбе Константина Ивановича Масика хозяйственники срубили под корень все кусты и деревца под окнами, «свечение» резко, на порядок снизилось.

Это слово нашло в Чернобыле и ещё одно применение.

В составе Правительственной Комиссии состояли и постоянно каждый свой срок (у членов Комиссии тоже были смены) среди прочих чернобыльцев пребывали академики, многозвёздные генералы, заместители председателей Совминов Украины и Союза. Но они были одними из нас: одеждой не выделялись (кроме генералов, естественно), пешком ходили в столовую и обратно, рабочий день у них тоже был не менее 12-ти часов. Они были среди нас «свои». С ними, по крайней мере, с нашими зампредами Совмина, можно было запросто поговорить «за жизнь» по дороге в столовую или в короткие паузы в работе. То есть, руководителями высокого уровня нас удивить было уже невозможно. Поэтому к каждому из вновь появлявшихся в Чернобыле «указующих товарищей» у нас было отношение прагматичное: не «ах, какая невидаль!», а «а ты здесь зачем?».

Нет, конечно, грешить не будем, большей частью они приезжали по делу. Были привычными частые появления среди своих в речпорту Славова Николая Антоновича – высочайшего речфлотовского руководителя – у него, кроме «ну, как дела?», были и более существенные вопросы. Появился и обследовал зону автодорожный Министр Шульгин со своими специалистами, когда возникла необходимость в срочном порядке строить дорогу на Зелёный Мыс (в район Страхолесья) с мостом через речку Уж. Был частым гостем Чернобыля глава Минводхоза Гаркуша, вечно, как дикобраз, с колючками во все стороны – у него были постоянные стычки с генералами из-за нестыковок в работе водхозовских подразделений с войсковиками. Но всякий раз, когда появлялся в Чернобыле Мостовой П.И. (а он только во время моих командировок появлялся раз 5), у меня возникал вопрос: «А ему-то что здесь делать?». В Чернобыле постоянно не «пребывал», а, что называется, пахал кто-либо из его заместителей. С тремя из них – Кармазиным А.И., Шраменко В.М. и Смирновым А.С. – я сотрудничал достаточно тесно, чтобы иметь о них своё суждение. Это были сильные и компетентные руководители, и в чьей-либо надзорной опеке, это было очевидно, они не нуждались. Тем более что непосредственно рядом с ними работали такие крепкие мужики, как К.И. Масик и С.И. Гуренко – зампреды Совмина Украины. Пришлось мне работать в Чернобыле в теснейшем контакте и с четырьмя начальниками оперативных штабов Госснаба. По моему твёрдому убеждению, троим из них – Деточке Н.Н., Палочко А.И. и Николаеву С.А. – «пастухи» были не нужны. Четвёртого я не называю: у него проявилась то ли радиофобия, то ли элементарная алкогольная слабость, к счастью, в то время, когда он уже мало на что влиял, и его, кажется, просто и без последствий для него самого по-тихому из зоны удалили. Для этого, кстати, тоже вмешательство Председателя Госснаба не потребовалось. Так чем же, в таком случае, Павел Иванович занимался в Чернобыле? Как мне кажется, в чистом виде тем, что так удачно называется одним из тех наших слов: он там «засвечивался» или «светился», выбирайте, какое из этих слов подходит больше. Приезжал он всегда так, чтобы поучаствовать в оперативках Правительственной Комиссии, обязательно задавал вопрос, нет ли претензий к Госснабу, скромно выслушивал обязательное (иного не помню): «замечаний по работе Госснаба нет», навещал сотрудников оперативного штаба, как добрый папаша чад своих, и с тем отбывал. Ситуативные претензии, конечно, бывали – как без них в интенсивной аварийной работе? – правда, нечасто, и их причины устранялись оперативно – для того штаб и работал в гуще событий. Но вновь повторю, организация повседневной работы оперативного штаба Госснаба, по крайней мере, начиная с июля, на мой взгляд, совершенно не нуждалась в частых приездах Председателя. И не было наивных среди нас: для моего чернобыльского окружения в то время это тоже было очевидным.

Но вот читаю воспоминания моих госснабовских товарищей о работе в Чернобыле, и глазам своим не верю. Оказывается, многие из них просто не знали бы, что делать, если бы не кратковременные наезды (слово «наезды» в этом месте я употребил в буквальном его смысле) П.И. Мостового и не чуткое руководство их работой с его стороны. Чего-то я не понимаю: то ли я сейчас совершаю бестактность и вытаскиваю на всеобщее обозрение сугубо «семейные отношения» госснабовцев между собой, которые я как бы подслушал и будто через замочную скважину подсмотрел, то ли меня держат за человека, который не может отличить сыновнюю любовь от неприязни обижаемых незаслуженно (а это, на мой взгляд, бывало слишком часто), то ли я просто не в состоянии полной мерой оценить, насколько содержание воспоминаний зависит от того, кто финансирует их издание.

«Засветился» в Чернобыле и Николай Иванович Рыжков. Наверное, он не понимал, что его приезду будет предшествовать нашествие в Чернобыль высочайших руководителей республики, а сам приезд сопровождаться не меньшим. И что организация встречи с ним и обеспечение его изустной информацией потребует приблизительно столько же человеко-часов, сколько, возможно, потребовало обустройство площадки для приёма грузов на левом берегу Припяти. Правда, может быть, для политики того времени было важно, что скажут люди, то ли: «Вот, у нас беда, а им (пальцем в этом месте вверх покажут) всё по барабану, никто даже физиономию свою в Чернобыле не показал!», то ли: «Вот, приехал батюшка, о бедах расспросил, о нуждах побеспокоился!» Вряд ли большинство населения судило обо всём этом так же, как чернобыльцы: «Что, кроме бессмысленной суеты там, где она просто вредна, приносят такие приезды лишних людей, да ещё и требующих обслуживания и повышенного внимания к себе со стороны задействованных в деле?». Это сродни тому, как если бы во время войны командующий фронтом пришёл бы перед самой атакой в окопы роты или даже взвода. Впрочем, может быть я, действительно, чего-то существенного не понимал тогда и поныне не понимаю.

Определённо, психология «указующих товарищей» может быть в полной мере понята только теми, кто свой среди них, как и постижение причин, заставлявших их «светиться». Вероятно, это позволяло им лишний раз промелькнуть в сводках средств массовой информации, в записках спецслужб, наконец, на всевозможных фотографиях, которые потом можно будет предъявить для повышения их авторитета и обеспечения карьерного роста в будущем.

И чем больше снималось напряжение, чем спокойнее во всех отношениях становилась обстановка в Чернобыле и на самой станции, тем чаще появлялись желающие просто «засветиться». Со временем это превратилось в поветрие после сдачи «саркофага», а со снижением радиационного фона до уровня, вполне приемлемого для краткосрочного «проскакивания» через зону, переросло в Чернобыльский туризм. Многие из наших политиков, чуть ли не каждый второй вновь назначенный в Украину посол, посланник или полномочный представитель считали своим долгом «засветиться» на ЧАЭС. Видимо, это в их среде стало престижным или даже особым шиком небрежно вставить в светский разговор: «Иду я как-то мимо четвёртого блока, вдруг вижу...» и что-нибудь ещё, в зависимости от степени экзальтированности и неосведомлённости слушателей. Особенно это стало раздражать всех, у кого чернобыльская эпопея превратилась в душевную боль или даже часть жизни, позже, спустя несколько лет. Когда стало очевидным для всех, что Запад, этот профессиональный мошенник, «надул» наше малоуважаемое «керивництво» того времени и ничем не собирается компенсировать ни закрытия станции, ни мер по повышению безопасности всего того, что на её месте остаётся, включая и послеаварийные «остатки» (чуть не написал «останки»).

Однако, похоже, меня занесло далеко от нашей 20-летней истории и воспоминаний о событиях тех дней, участниками которых мы были, и о наших тогдашних товарищах. Где они сейчас, чем занимаются, что вспоминают из того времени? Откликнитесь. Может быть, полнее и правдивее станет наш рассказ о тех днях, ставших всеобщей историей. Ведь совершенно очевидно, что точку ставить в такого рода воспоминаниях ни мы, ни кто-либо другой не имеем права (кто мы такие, чтобы утверждать, что наше слово последнее?), и что более уместным будет сказать: продолжение следует.

О друзьях-товарищах...

Мне хочется верить, что грубая наша работа
Вам дарит возможность беспошлинно видеть восход!

В. Высоцкий

О двух моих товарищах тех дней, с которыми я встретился впервые там, в Чернобыле, я считаю себя обязанным рассказать отдельно – о Деточке Николае Никитовиче и Омельченко Василии Адамовиче. Нет, я не хочу сказать, что из всех моих товарищей-чернобыльцев они самые заслуженные или выдающиеся. Просто они тогда и в последующие годы стали более остальных близкими мне, а ещё потому, что я знаю совершенно достоверно: они нисколько не меньше, чем остальные, заслуживают, чтобы о них написали.


Деточка

В состав оперативного штаба, которым должен был руководить Деточка, включили сотрудника Хмельницкого облснаба – молодого человека по имени Жора. У Жоры были дорогие и редкие в то время электронные часы. И вот, за то время, пока Деточка с Жорой и другими членами оперативного штаба ехали в микроавтобусе через зону к месту работы, Жорины часы вышли из строя и в помещении штаба начали показывать что угодно, но только не то, что часы должны показывать. Ясное дело, это событие подействовало на всех: часов было, конечно, жалко, Жоре сочувствовали, но сам по себе этот факт доходчивей любого инструктажа говорил об экстремальности условий, в которых предстояло им всем работать. На мой взгляд, прагматичная реакция на это событие Николая Никитовича лучше, чем любые слова о нём, характеризует его как человека. Вот, приблизительно, что он об этом подумал, и какие выводы сделал: «Часы, хоть и электронная, но железяка. Они среагировали на повышенный радиационный фон пассивно – вышли из строя. Организм обязательно будет с вредным воздействием радиации бороться, и наша задача – максимально помочь ему всем, что только есть в нашем распоряжении». Справедливо рассудив, что борьба организма – это стремление очиститься, удалить из тела радиационную нечисть, в каком бы виде она туда ни попадала, Деточка неукоснительно сверх своей работы начал следить за двумя вещами: чтобы у каждого из нас возле рабочего места постоянно было в избытке питьё – минералка, ситро, фанта, «пепси» – и чтобы каждый из нас после работы в обязательном порядке посещал баню. Не просто мылся там, а должен был побывать в парилке. После бесед с Н.П. Архиповым появилось и третье, за чем Деточка следил, – у нас после работы всегда был под рукой спирт, иногда самогонка (по части самогонки помогали водители). Это уже было то время, когда алкоголь объявлялся вне закона. Конечно же, Архипову мы поверили больше, чем решениям Политбюро. Не помню случаев «выпивонов», но граммов 50...100 вечером принимали многие. Возможно, все принимаемые меры в совокупности и посодействовали нормальному самочувствию всех наших «оперштабников». Во всяком случае, кроме хрипоты, которая поражала всех, я не помню среди наших товарищей ещё каких-либо недомоганий. Голоса «садились» на второй-третий день работы в Чернобыле. Особенно на это обращали внимание родные, которые при первом же телефонном разговоре спрашивали: «Ты что, простудился?». Вероятно, в нашем «оздоровительном комплексе» средства против этого не было, а в остальном, как говорится, Бог миловал.

В медсанчасти у нас в начале командировки и в конце перед выездом брали кровь на анализ. Я, движимый то ли страхом узнать о своём состоянии что-либо нежелательное, то ли каким-то, не сформулированным даже для себя, протестом, эту процедуру молча проигнорировал. А у Деточки «выездной» анализ по всем параметрам оказался существенно лучше, чем в первый день командировки. Мы с ним до сих пор по этому поводу спорим. Он говорит, что у медиков была негласная команда приукрашать картину последствий пребывания в зоне, и они в его случае переборщили с «улучшением показателей». А я утверждаю, что кровь у него действительно стала существенно лучше из-за того, что он более двух недель – почти как в санатории – вёл упорядоченную, правильную во всех отношениях жизнь, а потому и оздоровился. Арбитра в этом споре нет, как нет и возможных подтверждений правильности какой-либо из этих версий. Но, слава Богу, повод для спора позитивный, поэтому его можно продолжать, пока склероз не доймёт окончательно.

В обязанности начальника оперативного штаба входило обеспечение постоянной связи с «внешним миром» вообще и с Госснабом в Киеве в частности, организация работы «штабников», их питания и бытового обеспечения, а, кроме того, ещё тысячи мелочей, которые мелочами были в «обычной» жизни, но только не в Чернобыле. Но каждый из начальников штабов работал в Чернобыле и как специалист – выполнял там те же функции, что и на своём постоянном рабочем месте в Киеве. У Деточки это были поставки цемента и так называемых «фондируемых» стройматериалов (например, строительного фаянса для посёлка Зелёный Мыс). Определение это уже стали забывать, молодёжь вообще не знает, что такое «фонды», «централизованное распределение». А тогда даже не думали, что когда-то будет как-то иначе – купил, где захотел, продал кому угодно. Николай Никитович во время моей первой командировки в Чернобыль и был тем человеком, который отвечал там за беспрерывность потока цемента на бетонные заводы. И он тоже обязан был этот поток обеспечить без ущерба для капитального строительства в Украине в целом или, в крайнем случае, с минимальными для него потерями. В этом и состояла вся трудность нашей работы: не проблема переключить один из цементных заводов на поставки в Чернобыль, но что делать в таком случае строителям, заводам железобетонных изделий, работающим в разных городах Украины, которые получали цемент с этого завода?

В один из дней нашей смены в связи со срочными и важными семейными обстоятельствами Деточка отпросился на сутки и отбыл в Киев на штабной «двадцатичетвёрке», в которой мы ездили на ночлег и на работу, в пределах Чернобыля, словом, – везде. Это была наша «разгонная» машина, в которой мы проводили никак не менее 2...3-х часов ежесуточно. Вернулся Деточка, как говорится, «смурной», несколько «не в себе». Выговорился он, и я понял, что случилось, через день, когда мы с ним поехали в Вильчу, обследовать возможности железнодорожной станции по приёму различных грузов.

Проезжали через пустые сёла, мимо домов с заколоченными окнами, заросших лебедой и полынью какой-то аномально гигантской высоты – по самые крыши, как деревья. Нигде – ни в Чернобыле, ни в зоне вокруг него – не возникало такое чувство необъяснимой тревоги, даже жути, какое охватывало в этих безлюдных покинутых сёлах. Перед самой Вильчей дорога пролегала недалеко от небольшого озерца в лесочке. На берегу – на травке, на песке – «партизаны» загорают, некоторые плещутся в воде, всё голышом. Вышли из машины и сразу же почувствовали специфический «медный» привкус во рту. Заглянули в дозиметры – местность загрязнена радиацией, хуже некуда. По этой дороге со станции в Чернобыль взад-вперёд целыми днями сновали цементовозы, видимо, натащили пыли, какую только смогли собрать по пути. Подходим к ребятам, пытаемся им объяснить, что они подвергают серьёзной опасности своё здоровье, – нулевая реакция, ни слова в ответ, никто даже не обернулся в нашу сторону. И то сказать: вокруг благодать, лесное озерцо с чистой водой, есть возможность отдохнуть от жары, а тут два каких-то «марсианина» в белом (между собой мы нашу одежду называли «униформой слесарей-гинекологов») пытаются им весь «кайф» испортить. Постояли над ними, поняли бессмысленность и бесполезность наших усилий и подались дальше по своим делам. Вот тут Деточку, что называется, прорвало. Возмущению его, казалось, нет предела. Он говорил о том, что всем, в том числе и нам, должно быть стыдно перед этими «партизанами». Это подлость великая – оторвать их от нормальной жизни, бросить под радиацию и не вооружить хотя бы элементарными правилами личной безопасности, не заставить выучить эти правила, как «Отче наш», и соблюдать прилежней, чем Устав. «На них жалко смотреть, до слёз. Ты посмотри, как они одеты, как защищены. Едят с грядок клубнику, овощи, рвут черешни и вишни. Они ж это всё только об штаны вытирают. Им кто-нибудь говорит, что в некоторых местах даже с дороги сходить опасно?» Как оказалось, наша встреча с этими ребятами окончательно переполнила чашу возмущения Николая Никитовича. А наполнилась эта чаша во время его поездки в Киев.

Тогда на одном из пунктов пропуска его машину остановили, проверили под днищем радиационный фон и отправили на мойку, на ПУСО. Эта процедура повторилась трижды: трижды машину проверяли, трижды мыли, а фон не опускался до допустимой нормы. Деточка с водителем в два голоса убеждают старшего «пропускного цербера»: «Ты посмотри сам – машина с конвейера не сходила такой вымытой и чистой. Чище она отродясь не была. А фон – это следствие её работы в зоне, это уже «свечение» металла, из которого она сделана, его не отмоешь. Но и вред от этого фона только тем, кто в ней едет, то есть нам. Она в Киеве ничего «своего» не оставит, какая туда въедет, такая же назад в Чернобыль вернётся и весь собственный радиационный фон, который ты тут намерял, с собой назад привезёт». Главное, если машину не пропустят, Деточка в своей «униформе» на попутках и в городском транспорте до дому не доберётся, в лучшем случае – милиция задержит «до выяснения». А ему на следующий день, хоть сдохни, нужно быть уже в Чернобыле на своём месте в штабе. Что на «цербера» подействовало – то ли логика убеждений, то ли отчаянное положение просителей – понять трудно, но в какой-то момент он вдруг сдался и пропустил нашу «двадцатичетвёрку», которая нас, кстати, и в Вильчу везла.

Как я понял, не принципиальность «блюстителей» на пункте пропуска «достала» Деточку: они тоже своего рода заслон, защищающий население. Его обидело и возмутило пренебрежение здоровьем тех, кто оставался частью «населения», хотя и пребывал уже в зоне, работал там для защиты этого самого населения. Получается так: раз ты уже здесь, ты можешь ездить в машине, набравшейся радиации, и сам её набираться как внутрь, так и снаружи, как эти «партизаны». Никого это не сотрясает. Отношение, как к прокажённым в лепрозории: хуже пребывающим там уже не будет, они своё если не так, то иначе, но обязательно получат.

Ну, и что делать? Повозмущались, поматерились, помахали руками – и дальше: всё равно нужно выполнять работу, которую за нас никто делать не должен и не станет.

С первого дня моей командировки в Чернобыль и до возвращения в Киев (а это две непростых недели) мы с Деточкой не расставались практически даже на час: мы с ним и ночевали в одном домике. Однако я не помню ни единого раза, чтобы он у меня или я у него вызывали раздражение или простое неудовольствие своими действиями. Надо знать нашу с ним обычную раздражительность, нетерпеливость и даже подчас нетерпимость, чтобы в полной мере оценить это явление. Не знаю, было ли это следствием общей обстановки в штабе или, наоборот, наше с ним содружество и сотрудничество влияло на окружающих, но мы обходились без крика, среди нас в оперативном штабе царили спокойствие и деловитость. Только Жора покрикивал на тех, кто у нас переодевался в «чернобыльское», причём, одинаково – будь то заместитель Генерального прокурора (был и такой случай) или рядовой вновь прибывший оперативник.

С Николаем Никитовичем в последующие годы в Киеве мы встречались довольно часто – не так часто, как встречаются друзья, но гораздо чаще, чем чужие друг для друга люди. Мне приятно отметить, что он и в смутные годы начала 90-тых не утратил ни своего достоинства, ни деловой хватки. Он не потерялся в развальном хаосе, но и не пополнил ряды тех, кто растаскивал бесхозное. Во время встречи чернобыльцев в Славутиче в 95-м мне немалое удовольствие доставляло замечать, как ему в глаза заглядывают некоторые из бывших «указующих товарищей», особенно, если я при этом вспоминал, как швырял в него ночью тапочкой, чтобы он не храпел.

И сейчас, когда он практически отошёл от всех дел (правильнее сказать, «от общественно востребованных дел»), я с удовлетворением сообщаю всем, кого это заинтересует, что Деточка Николай Никитович в главном своём человеческом содержании если и изменился, то совсем незаметно. Чего сам он и нам всем желает.


Омельченко

Василий Адамович Омельченко утро 26 апреля 1986 года (напомним, это была суббота) встретил в Почаевской лавре, куда он с друзьями поехал на экскурсию. Там он часов в 11 услышал впервые о Чернобыльской трагедии: монах-экскурсовод уже знал о ней и сообщил, как о каре Господней, упавшей на нашу землю. В поезд, которым Омельченко возвращался в Киев, утром на станциях Коростень и Малин подсаживались пассажиры и тоже говорили об аварии, произошедшей на ЧАЭС. Товарищ Василия Адамовича, секретарь парторганизации завода «Большевик», с которым они встретились 27-го вечером, рассказал, что их вызывали в райком по случаю ЧП на атомной станции, но информация была дозированной даже на этом уровне.

Об этом уже говорилось много раз в воспоминаниях чернобыльцев, в свидетельствах очевидцев, в описаниях тех дней журналистов: Украина 10 дней была полна слухами, высшие партийные и правительственные деятели во всю вывозили из Киева своих детей и родню, а о масштабах аварии население достоверных сведений не имело. Только 5-го мая, после майских праздников и пасхи (в 86-м году она была 4-го мая) в Киеве (вероятно, и по всей Украине) прошли закрытые партсобрания с повесткой дня «О текущем моменте» – о масштабах аварии на ЧАЭС, которые стали источником информации и для «беспартийной массы».

Один мой товарищ – чиновник правительственного уровня – как-то сказал, что в нашем правительстве решения принимаются только тогда, когда их необходимость становится очевидной даже для уборщиц. Видимо, к 5-му мая объём предстоящих работ и невозможность их сокрытия как раз уже стали такой очевидностью, а волнения скандинавов в связи с повышением радиационного фона на официальное признание истинных масштабов катастрофы уже особого влияния не оказали (вопреки существующей убеждённости).

С первых послеаварийных дней пылеподавление в зонах ведения работ вблизи 4-го блока и в других опасных местах, где людям приходилось пребывать, стало насущной проблемой. Решать её было поручено батальону химзащиты (командовал батальоном в те дни полковник В.Г. Бондаренко), и его солдаты делали для этого всё, что могли. Они готовили латексную смесь в 40-ка полевых кухнях, что позволяло получать приблизительно 25 кубометров раствора в час. Этим раствором заправляли поливомоечные машины, и они обрабатывали участки прохода людей и техники к местам работ. Однако чем дальше, тем очевидней радиационная пыль распространялась по всей зоне, и уже требовалась практически сплошная обработка обочин дорог, а также мест проезда, прохода или пребывания людей.

Однажды к нам во двор моего киевского дома завезли и свалили в кучу самосвал песка: в подвальном помещении собирались вести ремонтные работы. Не прошло и недели, как куча исчезла, а весь двор покрылся ровным слоем песка: дождь, ветер и дети растащили песок, как будто их для этого кто-то нанял. Вот такую же «работу» по распространению радиационной пыли в зоне осуществляли, не останавливаясь ни на секунду, солнце, ветер и всякая движущаяся техника.

Стало очевидным, что за счёт работающих вручную солдат с пылью хотя бы и по минимуму, только в самых необходимых местах, не справиться, даже если вместо батальона поставить на эти работы полк химзащиты. Нужно было искать какое-то кардинальное решение.

И решение было найдено после выезда в Чернобыль 9...10 мая Председателя Госснаба П.И. Мостового со специалистами (тут и возражать никто не посмеет: в мае выезды Павла Ивановича в Чернобыль были, что называется, по делу – ещё и в июне там никто не стремился «засвечиваться», не до того было). Активное участие в обсуждении проблемы и подготовке решения принял Геннадий Петрович Егоров – начальник Укрглавхимкомплекта, «родного» главка В.А. Омельченко. Решение, надо признать, непростое, даже парадоксальное, в духе той обстановки и того «текущего момента»: в кратчайшие сроки сконструировать, построить и опробовать на полигоне в Киеве минизавод для промышленного изготовления пылеподавляющих растворов. После наладки и успешных испытаний (о том, что испытания могут быть неуспешными, не могло быть и речи) разобрать его, перевезти по частям в район Чернобыля, там найти место «привязки», смонтировать его на нём и незамедлительно задействовать. Только и всего! Примите во внимание, уважаемые читатели, что до того момента промышленных установок такого рода и опыта решения подобных задач просто не существовало: такой нужды у людей прежде не возникало.

Координатором реализации этого проекта был назначен В.А. Омельченко, работавший в то время в «химкомплекте» начальником отдела. Уместным будет назвать предприятия и организации, сотрудники которых были задействованы в этом проекте: Киевское ПО «Химволокно», Киевский завод химикатов, Фастовский завод «Красный Октябрь», Киевское ПО «Лаки и краски», проектный институт «Химмаш», Калушское ПО «Хлорвинил». Все привлечённые к выполнению проекта сотрудники были с 9-ти утра 12-го мая переведены практически на казарменное положение и работали в круглосуточном режиме. Было задействовано всё: если требовалось, использовали существующее оборудование, если его не было – конструировали, изготавливали, тут же монтировали в технологическую линию и немедленно испытывали на площадке ПО «Химволокно». На третий день, 14-го мая (в среду) Омельченко уже выехал в Чернобыль для выбора площадки под монтаж будущего завода. Площадка должна была быть безопасной в радиационном отношении и обеспечена грузоподъёмными механизмами, к ней должны были быть подведены вода и электроэнергия. Выбор площадки занял всего около 4-х часов (!) – такое место было определено на западной околице Чернобыля на производственных площадях «Сельхозтехники». Испытания завода на территории «Химволокно» были завершены 15 мая вечером, а уже 16-го колонна бортовых КАМАЗов, гружённых агрегатами разобранного минизавода, с бригадой монтажников в сопровождении автокрана прибыла на место монтажа в Чернобыль. До утра 17-го завод был смонтирован, опробован и передан в эксплуатацию полковнику Бондаренко с его химбатом. С этого момента завод в механическом режиме начал выдавать по 150 кубометров раствора каждый час – в шесть раз больше, чем мог этот многострадальный батальон произвести на своих сорока полевых кухнях.

Я не уверен, что об этом 7-мидневном (с момента принятия решения о создании минизавода) эпизоде из долгой и многогранной чернобыльской эпопеи одинаково интересно будет читать всем. Мало кто сегодня в состоянии представить и по достоинству оценить все перечисленные моменты, объём выполненных работ и сопоставить это всё с бытовавшим в прежние времена разгильдяйством в работах любого рода. Но строки с описанием этих событий обращены, прежде всего, к тем, кто знает цену таким эпизодам, кто сам проходил через что-то подобное и, конечно же, к тем, кто принимал в поведанной нами истории активное участие. Убеждён, что и через 20 лет они те дни помнят, как будто всё было вчера, и что вспоминают они их с законной гордостью за себя и за своих товарищей.

Попутно, между строк, отметим, что уровень радиоактивного загрязнения сданной ими спецодежды, в которой они работали сутки на монтаже и пуске завода в Чернобыле, был замерен, как тогда полагалось. Замеры показали, что загрязнение в среднем в шесть раз превышало допустимую для людей с восьмичасовым рабочим днём норму.

В наш штаб Василий Адамович Омельченко прибыл 5-го июля на смену отбывавшему в Киев Боеву Виктору Ивановичу. Прибыл в очередной раз – о первых его командировках в мае мы только что рассказали.

В то время повторные командировки в Чернобыль госснабовцев его уровня не практиковались. Он, в принципе, и не должен был приезжать: Боева должен был менять один из замов начальника другого главка, с которым отдел Василия Адамовича только сотрудничал. Однако когда этот зам узнал, что ему предстоит работать в составе Чернобыльского оперативного штаба, он ухитрился организовать себе месячную командировку куда-то на север Сибири, да так там и остался, как теперь говорят, на ПМЖ: сибирскую «ссылку» он предпочёл работе в Чернобыле. А Омельченко сам вызвался заменить его, поскольку имел высшее энергетическое образование, уместно сочетающееся с его тогдашней производственной квалификацией, но ещё и потому, что уже имел представление о работе в чернобыльской зоне и понимал, что не каждому из его сотрудников она придётся по вкусу.

Меня Василий Адамович в первый же день нашего знакомства поразил своей какой-то очень естественной органичностью: он сразу стал своим среди нас и как будто бы врос в своё рабочее место. Впечатление было такое, будто он в этой среде длительное время «варился», потом на недельку отлучился и вновь вернулся на своё место. Я тогда подумал, что ему не потребовалось времени на адаптацию, поскольку он в Чернобыле уже работал, да ещё и в самое трудное в организационном смысле время – в мае. Потом, позже, когда наши с ним контакты продолжались на разных для нас работах и в разных обстоятельствах, я понял – это свойство его натуры. Такими качествами, надо признать, редкими, не часто встречающимися, обладают выходцы из «добротных» украинских сёл с хорошей и долгой историей. Эти люди по-хозяйски обживают любую нишу, какую они занимают даже на короткий срок. Я не ездил с Василием Адамовичем в поезде, но уверен, что и в вагонном купе он располагается так, как будто уже провёл там не менее недели и собирается остаться ещё, как минимум, на пару.

Мне кажется, любому неравнодушному человеку было бы интересно заглянуть в толстенную общую тетрадь, которую Омельченко в качестве дневника начал вести с первого же дня работы в штабе. В этой тетради и сейчас можно найти фамилии и телефоны всех мало-мальски значимых для чернобыльских дел должностных лиц – от академиков и руководителей организаций до работников министерского и совминовского уровней. Там есть всё, что касается заказов, поступавших в оперативный штаб: кто звонил, когда (не только день, но и час), его телефон, что заказал, на каком основании, в каком количестве, для чего, в какие сроки требуется исполнить и т.д., и т.п. Ему было дело до всего, что в штабе происходило или обсуждалось, поэтому он и был в курсе всего. Позже, когда я отбыл к себе в Киев, а Василий Адамович остался в штабе в составе следующей смены, я звонил, когда у меня возникали «чернобыльские» вопросы, чаще ему, чем командированному мне на смену В.В. Верхогляду. И если мне требовались какие-либо «чернобыльские» справки, я тоже обращался к нему же. Как я потом выяснил, так поступали и другие мои товарищи-чернобыльцы, особенно по части справок.

Вероятно, все присущие Омельченко Василию Адамовичу качества в совокупности и послужили причиной того, что он получил приглашение перейти на работу на Чернобыльскую атомную – организовать материально-техническое снабжение станции в сложнейших послеаварийных условиях. Естественно, он принял это предложение и проработал на ЧАЭС одиннадцать лет, поднявшись до уровня заместителя генерального директора станции. Он и ушёл оттуда только тогда, когда окончательно стало ясно, что работать Чернобыльской АЭС не дадут политики.

Кроме сказанного, одна особенность резко выделяла его из окружения в то время, да и сейчас обращает на себя внимание. Он был и остаётся и по духу, и по воспитанию, и по сознанию, и по национальности украинцем. Он и говорит на довольно правильном украинском языке, очень заметно отличающемся от того «суржика», которым пользуется большинство из наших земляков (суржик – это смесь злаковых растений на поле, среди которых преобладает рожь, но так называют и русско-украинскую речевую смесь). Когда на этот факт кто-либо обращал внимание, Василий Адамович уточнял: «А мені що, турецькою розмовляти?» Но и это, кстати, у него выглядело не вызывающе, не подчёркнуто и демонстративно, а очень естественно и органично: «Так, я саме такий, таким мене і сприймайте».

Из нас, июльских «оперативников», В.А. Омельченко, пожалуй, был самым молодым. Возможно, только Жора был такой же или моложе его. Но не только поэтому Василий Адамович продолжает работать и сегодня – уклониться от дела, «нырнув» в пенсионеры, он уже мог бы. Его трудно представить себе вне делового кипения. Он не утратил связи с атомной энергетикой: фирма, где он работает, поставляет контрольно-измерительную аппаратуру на атомные станции. И уж, во всяком случае, можно утверждать: Василий Адамович Омельченко тоже не потерялся в сложной кутерьме процессов девяностых годов, есть уверенность, что не затеряется и впредь. Чему мы, товарищи нашего общего «чернобыльского прошлого», безусловно, рады.

Ну, что сказать вам, друзья, на прощанье?

Во-первых, конечно же, не «прощайте», а «до свидания». Через Чернобыль – не через город, а через значительную страницу всеобщей нашей истории, которая имеет это название, – прошли тысячи наших товарищей, с большинством из которых мы даже не знакомы. Воспоминаниями о тех днях в силу разных причин поделились на страницах появившихся в последнее время изданий лишь единицы, а чернобыльская эпопея, нет сомнений, заслуживает отдельной летописи, в которой воспоминания каждого её участника имеют право быть отмеченными. Поэтому будем надеяться, среди наших товарищей найдётся энтузиаст, который создаст специальную веб-страничку и соберёт на ней многих из наших товарищей «на беседу». И тогда воспоминаниям, подобным нашим, продолжение последует. В надежде на это мы и говорим вам всем «до свидания».

Во-вторых, сообщаем вам, что многие из «чернобыльцев» связали свою судьбу с атомной энергетикой. От их имени, хотя меня никто из них на это не уполномочивал, скажу: горько осознавать, что стараниями политиков атомщики отделены от «населения» приблизительно так же, как в своё время – двадцать лет тому назад – от «населения» были отделены те, кого чуть позже начали называть «чернобыльцами». И даже хуже того: понадобилось это политиканам для того, чтобы выступать перед населением – читай: «перед избирателями» – защитниками от «угроз» атомной энергетики и выглядеть «спасителями нации».

В-третьих, от многократного «употребления» и углубления – в каждую очередную из многочисленных прошедших избирательных кампаний – практика отделения атомщиков и атомной энергетики от населения, от общества выработала стойкий стереотип отчуждения с весьма пагубными последствиями. Среди них самые пагубные – это привычка технически безграмотных политиков хозяйничать в атомной энергетике и своеобразное «разжижение» квалификации её кадрового состава. Среди организаторов атомной энергетики уже по пальцам можно пересчитать тех, кто свободно выговаривает название проблем продления срока службы блоков, грядущего снятия с эксплуатации отработавших этот срок, создания новых блоков взамен тех, которые уже через считанные годы начнут выбывать. Зато хоть отбавляй тех, кто на всех трудностях и проблемах атомной энергетики умеют наживаться, кто готов это делать даже в ущерб надёжности работы станций. А это уже должно тревожить не только преданных своему делу истинных атомщиков и наших товарищей-чернобыльцев, но и всё население, продолжающее доверчиво голосовать за политиков, слепивших себе имидж «спасителей нации» на чернобыльской беде.

Да, нельзя забывать, что чернобыльская трагедия – дело людских рук. Но нужно, наконец, так же осознать, что без атомной энергетики наша Родина обойтись уже не сможет. Поэтому её не терпеть, отторгая, нужно, а сжиться с ней, взять под прозрачный контроль всё, что в ней происходит, искоренить даже саму возможность каких-либо безобразий в ней и нести общественную ответственность за её полную безопасность для нас и будущих поколений. А её экономические преимущества пока не вызывают сомнений. Но так будет продолжаться не долго, если мы и дальше будем на неё смотреть как на общественного изгоя или как на дойную корову из чьего-то личного стада.

И, наконец, уже только в связи с изложенными на этих страницах воспоминаниями, пожелаем всем, особенно прошедшим через чернобыльские дни и ночи мая-ноября 1986 года, здоровья и благополучия.

А воспоминания наши позвольте завершить словами мудреца Омара Хайяма:

Если есть у тебя для жилья закуток –
В наше подлое время – и хлеба кусок.
Если ты никому не слуга, не хозяин –
Счастлив ты и воистину духом высок.

Всего вам доброго, друзья!

 

Е.Ф. Коваленко

Апрель – июль 2006 года

 

Дата публикации:

15 августа 2015 года

Электронная версия:

© НТБУ. Литературное творчество ученых, 1999